Я нагнулся, поднял нож, повернул к огню и, разглядев как следует, сплюнул себе под ноги.

— Он? — спросила Маша, шагнув ближе. — Этим резали?

Я кивнул. Клинок был в крови по самую рукоять и в этом деле ошибки быть не могло.

Митрополит смотрел на меня. Он заметил на моём лице крайнее недовольство.

— Что тебя так осерчало, Дмитрий Григорьевич? — спросил он. — На тебе лица нет.

Я повертел нож в пальцах, поднёс к самым глазам. Рукоять с обмоткой была мне знакома до последнего витка ремешка, а на черенке чернела зарубка, которую я когда-то сам нанёс шилом, чтоб не путать своё с чужим на общем верстаке. И сталь я признал в единый миг по волнистому её узору, по глухому отливу, каких больше ни у кого в округе не водилось. Это был мой нож, сделанный из дамасской стали. Одна из первых моих работ, и во всех походах он был при мне.

— Это мой нож, владыко, — сказал я.

Глава 7

Нож я обтёр от крови о край сукна и сунул себе за пояс. После чего подошёл к Марии.

— Надо срочно закрыть все ворота в Кремль. Все до единого. А после начать обыски… всех помещений, подклетей, конюшен.

— Что ты хочешь искать, Дмитрий? — спросил Варлаам.

— Когда убивали Михаила, убийца… или убийцы… должны были измазаться кровью. С разрезанным горлом кровь хлещет во все стороны. Надо искать одежду… — я задумался, формулируя мысль. — И всю стражу, что стояла нынче на карауле, надо допросить. Кто входил, кто выходил, что слуги приносили. Надо понять, как убийцы вообще оказались здесь, в этой палате, с Михаилом. — И, ещё немного подумав, добавил. — И у покоев, где Михаил отдыхал, выставить людей. Может, осмотрев его комнату мы сможем понять, с кем он встречался перед смертью.

— Если ты сейчас сам займёшься сыском, народ не поймёт, — вмешался Варлаам.

— Митрополит дело говорит, — согласилась Мария. И, немного подумав, сказала, что вызовет Шуйского и Холмского.

Я не стал спорить. Прав был владыка, потому как главный подозреваемый, ведущий сыск, это даже не смешно.

Мария посмотрела на тело брата, и плечи у неё опустились. Повернулась к Варлааму, и со слезами на глазах попросила.

— Владыко… позаботься о моём брате.

— Разумеется… — тихо ответил Варлаам.

Первой из палаты вышла Мария, за ней Варлаам, потом я.

Бояр и прочего люда в коридоре стало больше. Заметно больше. Весть о смерти князя разлетелась по Кремлю быстрее пожара, и теперь у дверей малой палаты толклись десятки людей.

Мария остановилась перед ними.

— Бояре, — произнесла она и голос у неё дрогнул. — Князь Михаил Борисович убит. Убийцу найдут, в том моё слово. А покуда сыск не кончен, прошу всех пройти в палату, где заседает Дума, и там обождать.

Это был правильный шаг: всех видных людей под одну крышу, так сказать, под присмотр. Чтобы никто не шастал по переходам, никто не прятал концы.

Вот только бояре нынче слушать не желали.

— А по домам чего нельзя⁈ — выкрикнул кто-то из передних. — Чай не тати мы, чтоб нас по палатам запирать!

Второй ткнул пальцем в мою сторону, и рука у него подрагивала от возбуждения.

— А этот почему не в цепях? Все видели, как он днём князя бил у конюшен!

Третий голос ударил из глубины, из-за чужих спин, где лица было не разглядеть.

— Да что мы блудницу слушаем!

Я повёл взглядом по толпе, выискивая, кто это сказал, и не нашёл никого. Передо мной стояли мужчины с длинными бородами и шапками, прибавить к этому тёмное время суток… в общем, лица сливались. Да и крикун спрятался грамотно, за чужими плечами.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ? — повысил я голос, но он утонул в криках.

Толпа слова про блудницу мгновенно подхватила, загудела и осмелела разом, задние напирали на передних, и понеслось по всему коридору: и «срамница», и «мужа в землю, а сама с полюбовником», и требование упрятать её в монастырь, куда и положено таким. Следом прилетело и владыке, что митрополит-де греху потворствует и блуд у гроба князя своей рукой покрывает.

Мария растерялась. И её можно понять. Она только что потеряла родного брата, потом пришлось признаться в том, что мы любовники. Эта ночь была эмоционально крайне тяжелой… и, видимо, слишком для неё. И когда влиятельные бояре Руси, объединённые общей злостью, прут на тебя… этот порыв смогут выдержать немногие.

А я смотрел на орущие рты и понимал простую вещь. Ещё минута, и это всё может обернуться мятежом. Сперва они орут, потом хватаются за то, что подвернётся под руку, а после кто-нибудь из них падает с проломленной головой, и остановить это уже не сумеет никто.

— СТРАЖА! — поднял я голос так, что с потолка, кажется, пыль посыпалась. — В цепи всех!

Мои воины даже не засомневались. Пошли на бояр молча, стеной, и от этого молчания толпе стало страшнее, чем от любого рёва. Началась потасовка. Бояре, конечно, не бойцы… шубы, животы, ночные портки… но их было много, и с перепугу человек дерётся отчаянно. Кого-то валили и вязали, кто-то сам падал на колени, задирая руки. Двое самых ретивых полезли на меня, и мне пришлось двинуть по морде обоим. Первому в скулу, второму под глаз. Легли рядком, удобно, будто специально место друг другу выбирали.

Через несколько минут всё было кончено. На полу и вдоль стен лежало чуть больше тридцати человек — помятых, порванных, с разбитыми носами. Мои вязали им руки поясами, снятыми с них же.

Я прошёлся вдоль этого ряда, вглядываясь в лица. Искал того, третьего… но так и не смог понять кем он был.

— Не жестоко ли, Дмитрий Григорьевич? — негромко спросил Варлаам, глядя на это.

— Другого выхода не было, владыко. Ещё немного и они бы толпой пошли. Сперва на меня, потом… — я не договорил, только качнул головой в сторону Марии. — А так посидят ночь в порубе и запомнят. И они, — я показал на лежащих, — должны помнить, кто они и кто Великая княгиня.

Варлаам покачал головой, явно не одобряя. Но против ничего не сказал.

Я отдал приказ, и дружинники повели связанных в поруб длинной понурой вереницей, и зрелище это, чего скрывать, было мне по душе. Потом я повернулся к Марии.

— Пошли гонца за Шуйским и за Холмским.

Мария кивнула. Поймала за рукав пробегавшего служку.

— Гонца буди. Двух. Живо.

До её кабинета мы дошли переходами, втроём, в кольце моих курмышских. Кремль вокруг гудел, но уже иначе: топали караулы, перекликались десятники, где-то стучали засовы. Больше не было панических криков, таких как «измена», «князя убили», и уж тем более никто не кричал, что убийца Я.

В кабинете Мария села за стол и, когда вошли гонцы, тут же начала отдавать указания.

— Первый. К боярину Шуйскому на подворье. Поднять с постели, сказать: Великая княгиня велит немедля быть в Кремле. Второй. К князю Холмскому, то же слово. Перстень покажешь у ворот, — она стянула с пальца кольцо. — Ступай.

Гонцы исчезли и Варлаам поднялся.

— Пойду к Анне Борисовне. Поговорю с ней… — и вышел, притворив дверь.

Мария посидела, глядя перед собой. Потом велела принести вина. Выпила кружку залпом, как воду… и расплакалась.

Над телом брата держалась. Перед орущей толпой держалась. А дала волю чувствам, где чужих глаз нет.

Я сел рядом, обнял её за плечи. Она уткнулась мне в грудь и плакала, тихо рыча от горя. Я же гладил её по голове, старался успокоить.

— Дурак он был, Дима… — через какое-то время сказала она. — Спесивый дурак. Последние наши слова, какие были… я его выгнала… Вот и поговорила с братом напоследок.

— Ты не могла знать.

— Не могла, — согласилась она. — А легче от этого не делается.

Я продолжал гладить её по голове и молчал. Утешать словами я умею плохо, это Варлаам мастер, у него на каждое горе припасён псалом. А я умею только быть рядом да держать.

Про себя же я думал о другом. О том, что убийца, кто бы он ни был, ударил удивительно эффективно. Одним ударом он убил князя крови, поссорил Ивана с матерью, вытащил на свет нашу с Машей тайну и поднял на дыбы всё боярство разом, и, разумеется, подставил меня. Подгадал враг очень хорошо. Не появись у меня этой ночью такого алиби, что крепче каменной стены, сидел бы я сейчас в порубе рядом с немчурой, а к обеду меня бы уже примеряли к плахе.