Дружинники ушли за поворот. И тогда я наклонился к Ратмиру и прошипел ему на ухо, тихо, чтоб Анна не слышала.

— Надеюсь, мне не надо тебе говорить, что ты ничего не видел?

— Как и в прошлый раз, боярин, — отозвался он, не дрогнув лицом. — Ничего я не видел.

Я кивнул. Отпустил Аннину руку, держать её было уже незачем, сил нападать у неё уже не было… она была сломлена. Тем не менее, я спросил у неё.

— За что ты меня убить хотела? Неужто и впрямь думаешь, что я твоего брата убил? И что Маша со мной заодно?

Анна подняла на меня мокрое лицо с прилипшими ко лбу прядями. И плюнула мне в глаза.

— Все видели, как ты его давеча бил! — выдохнула она с ненавистью. — Весь Кремль видел, как ты бил у конюшен! А теперь он лежит убитый… и рядом с телом, своей кровью, перед смертью успел вывести: «убил Строганов»! Своей кровью, слышишь⁈ Кого мне ещё винить, кого⁈

Она рванула руку, вырываясь из моих пальцев.

Я не поверил своим ушам. Надпись? Кровью? Своей собственной? Я оглянулся на Ратмира. Но по его лицу видно было, что и он про эту надпись слышит впервые.

— «БЛИН! — про себя выругался я. — Кто ж мог знать, что днём выйдет драка?»

Да, откровенно говоря, никто не мог. Стало быть, убийца ждал случая и подгадал под свежую ссору… прям эдакий ловкач.

В этот миг из спальни вышла Маша.

Одетая, собранная, уже не Маша, а Великая княгиня всея Руси. Только щека ещё горела красным пятном от сестриной ладони, и это пятно было единственным, что осталось от той женщины, что четверть часа назад лежала в моей постели.

Я коротко, вполголоса, пересказал ей то, что услышал от Анны. Про надпись кровью.

Маша выслушала и посмотрела на меня с недоумением.

— Но ты же был со мной, — сказала она. — Всю ночь. От колоколов и назад. Ты никуда не выходил.

Анна вскинулась при этих словах. Извернулась и попыталась пнуть сестру ногой.

— Так значит, вы оба его убили! — взвизгнула она. — Оба! Ты его держала, а он резал! Или наоборот! Спелись, любовнички!

Маша шагнула к ней и с размаху врезала пощёчину. Анна осела на пол, обмякнув окончательно.

— Дура! — крикнула Маша, и голос у неё сорвался пополам. — Сама-то слышишь, что несёшь? Я и своего родного брата? Ты в уме ли, Анна? Опомнись!

Анна не ответила. Только рыдала, скорчившись у стены, закрыв лицо руками, и плечи у неё ходили ходуном.

Маша постояла над ней, дыша тяжело, глядя сверху вниз на сестру, которую только что ударила. Потом обернулась к Ратмиру.

— Уведи её, — тихи сказала она. — Вон в ту опочивальню, что рядом с этой. Запри и стереги. И никого к ней, кроме Дуняши. Никого, слышишь? Пусть выплачется, покуда себя с ума не свела и на людях чего не наговорила.

Ратмир поклонился. Нагнулся, помог Анне подняться, она уже не сопротивлялась, шла как во сне, спотыкаясь. Он увёл её в соседнюю спальню, где, насколько я знал, потайных ходов не было.

Я кликнул своих курмышских из-за поворота и велел им идти с нами.

Мы вышли на двор.

Кремль был похож на развороченный муравейник. Факелы метались во тьме, люди кричали. Стража носилась взад-вперёд, у ворот показались бояре в шубах. Слуги выглядывали из дверей и окон со свечами в руках, а кто-то просто стоял столбом и таращился.

Я шёл через двор и краем уха ловил, что кричат. И крики эти мне не нравились. «Строганов», — долетало то с одной стороны, то с другой. Не «убийца неведомый», не «тати ночные». К утру вся Москва будет знать одно — воевода днём бил князя, а ночью дорезал.

Я это понимал на ходу, шагая мимо факелов и разинутых ртов. И в глазах людей, что попадались мне навстречу, читалось одно — меня уже судили. И оправдываться перед этим судом было всё одно, что ветер руками ловить.

Тело нашли в малой тронной палате.

В той палате, откуда давеча Маша выставила брата вон. Там же он меня попрекал кровью, эту кровь из него и выпустили.

Народу в палате набилось битком. Увидев меня, толпа расступилась, пропуская. И по тому, как люди расступились, как отводили глаза, как переглядывались и толкали друг друга локтями, я понял: надпись эту видел всякий, кто тут побывал.

Михаил Борисович лежал на полу, у самого возвышения. А рядом с ним, было выведено кровью: «убил Строганов».

Я подошёл к телу.

В груди у Тверского зияла рана: под левым соском, узкая, глубокая, от клинка. А поверх того горло было перерезано, буквально от уха до уха, одним движением. Крови натекло много, целая тёмная лужа, и по краям она уже подсыхала, темнела, стягивалась коркой.

И не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы всё понять.

Чтобы написать два этих слова, при этом макая палец в собственную кровь, выводя букву за буквой, нужно время. Нужны силы. Нужно, чтобы сердце гнало кровь по жилам, чтобы рука слушалась, чтобы в глазах не мутилось. У Михаила ничего этого не было и быть не могло. С клинком под сердцем и распоротым горлом он умер раньше, чем осел на пол.

Надпись сделал убийца. Уже после того, как убил Тверского, обмакнул палец в чужую стынущую кровь и вывел на полу моё имя, не спеша и не боясь, что покойник начнёт сопротивляться.

Додумать мне не дали.

Потому как в палату вошёл Иван.

За ним, по бокам, стояли Ильдар и Воислав. Сотник шёл вплотную, прикрывая князя плечом, как ему и положено. Воислав мне кивнул, тогда как Иван увидел тело дяди, и лицо у него разом стало белым, а на глаза навернулись слёзы. Он рванулся вперёд.

Воислав придержал его. Не грубо, но крепко, за плечо, не пустил ближе, чтоб мальчишка не наступил в кровь, не сдвинул тело, не увидел вблизи распоротого горла родного дяди. Такое двенадцатилетнему видеть незачем, это и взрослому мужику не всякому по нутру.

А вот надпись Иван разглядеть успел.

И лицо его перекосило.

— СТРАЖА! — крикнул он. — ВЗЯТЬ ЕГО!

В палате всё замерло. Даже Маша.

— Великий князь, — быстро сказал я. — Я его не убивал.

Маша шагнула вперёд и заслонила меня собой. Встала между мной и сыном.

— Сын, — твёрдо сказала она. — Этого не мог сделать Дмитрий Григорьевич.

— ПО-ЧЕ-МУ? — Иван прошипел это по слогам, растягивая каждый звук, и смотрел на мать. И столько было в мальчишеском взгляде разом и боли, и обиженного недоверия, что мне и самому стало не по себе, хоть смотрел он вовсе не на меня.

Маша обвела глазами палату полную боярства и челяди, полную любопытных глаз да жадных до чужого срама ушей и ответила ему.

— Отвечу, когда останемся одни.

Ответ этот Ивана не устроил ничуть. Он выпрямился во весь свой невеликий рост и задрал подбородок. И в этот миг он был сильно похож на своего покойного отца в час гнева. Однажды мне выпало увидеть его в гневе, тем более, что орал он на меня.

— Я — Великий князь всея Руси! — отчеканил он. — И я приказываю воинам, что присягали мне и целовали на том крест: взять Строганова и свести в поруб! Он убил моего дядю! Все видели надпись подле тела! Все видели, как он нынче у конюшен свалил его наземь!

По палате прокатился одобрительный гул. Из задних рядов, где уже столпились бояре, раздались выкрики — кто кричал про безродного, что не по чину загордился, кто поминал, что выскочку давно бы надо укоротить на голову. Хромой был тут, и ещё пяток тех, кому я за эти годы отдавил все мозоли да перешёл поперёк все дороги. Радовались, шельмы. Ночь на дворе, кровь на полу, покойник у возвышения, а у них на душе праздник, какого давно не выпадало.

— Нет! — Маша не сдвинулась ни на палец, стояла между мной и стражей. — Он не мог этого сделать, сын! Услышь меня!

— Почему ты ему так веришь? — сделав шаг вперёд прошипел Иван. — Поче-му, матушш-шка? Что он тебе, что ты за него горо-ой?

Маша молчала мгновение, а потом сказала. С такой злостью на саму себя, что видно было, как каждое слово ей поперёк горла.

— Потому что Дмитрий Григорьевич всю эту ночь был со мной.

В палате тут же стало тихо.

Не сразу… сперва расслышали ближние. И от них поползло дальше, к задним рядам. Кто-то охнул. Кто-то прикрыл рот ладонью. Хромой вытаращился, забыв закрыть свой. Бояре переглядывались, и на лицах у них менялось всё разом.