К вечеру всё это разрослось так, что мы будто по разным углам Кремля попрятались, как коты после драки на заборе. Тверской у себя зализывал рану и, надо думать, копил новую порцию яду. Иван сидел с матерью, и о чём они там говорили я не знал. Я торчал в отведённых мне палатах и ждал, чем всё обернётся.

Обернулось сперва скверно.

Ужин мне принесли в спальню.

Это был знак прямо-таки недвусмысленный… Обыкновенно я ел в горнице, а то и с Машей, ежели дела позволяли и никого чужого рядом не было. А тут, тарелки принесли в спальню, и ешь один, воевода. Стало быть, Мария Борисовна нынче со мной разговаривать не расположена. Оно и понятно. Свалить её брата в пыль на глазах у половины московского боярства — такое даже мне с рук просто так не сходит.

Я поел без всякого удовольствия и завалился спать, решив, что утро вечера мудренее и что назавтра, глядишь, всё уляжется.

Улеглось, но не всё, вернее не все.

Ночью пришла Мария.

Я услышал знакомый скрип потайной дверцы за поставцом, приподнялся на локте. Маша скользнула в темноте к постели, села на край.

— Рассказывай, — строго сказала она. — Что там у конюшен было. Мне уже с десяток разных небылиц напели, одна другой краше. Хочу от тебя правду.

И я рассказал. Всё как было, себя не выгораживая.

Маша слушала внимательно, не перебивая, и по тому, как она молчала, я не мог разобрать, гневается она или уже перегорела. Дослушала до конца. Помолчала ещё. Потом заговорила.

— Ты пойми, Дима, — произнесла она. — Михаил мне брат. Родной брат, кровь моя. Дурак, спесивец, я его насквозь вижу, и злюсь на него порой так, что своими руками удавила бы. А всё одно… брат. И когда ты его при боярах в пыль сажаешь, ты не Мишку-спесивца сажаешь. Ты род мой позоришь. Тверской дом. А через него и меня.

— Он сам первый…

— Знаю, что сам, — без злобы, перебила она. — Знаю. В прежние времена, при покойном муже моём, при Иване Васильевиче, вздумай кто поднять руку на братьев его, на князей крови, тому бы головы не сносить. В тот же день. Без суда, без разбора. Как бы ни был он воеводе люб и сколько бы заслуг за ним ни числилось. Кровь княжескую руками не трогали. Понимаешь ты это?

Я понимал.

— Понимаю, — сказал я. — Времена, стало быть, теперь помягче.

— Времена помягче потому, что я на троне, а не он, — сказала Маша. — И потому, что ты мне… — она не договорила, только положила ладонь мне на грудь, поверх сердца. — Но ты границу-то чувствуй. Одно дело, купца боярского на место поставить. И уже совсем другое, брата регентши оземь при всём народе уронить. Разница есть, и разница немалая.

Мы ещё полежали в темноте, молча. Злость её, кажется, вышла окончательно, осталась одна тревога.

Я потянулся к ней поцеловать, и она ответила. Не знаю сколько прошло времени, мы уже лежали голыми в постели и придавались любви, когда с улицы раздался звон колокола.

Потом ещё и ещё, словно взахлёб. И следом, с улицы, сквозь оконце, донеслись крики. Много голосов разом, наслаиваясь друг на друга. И в этой мешанине я разобрал одно слово, от которого сел на постели.

— Измена!

Маша тоже вскинулась, вцепилась мне в руку.

Крики множились, накатывали волнами. Где-то гремели двери, топотали ноги, ржали кони, звенело железо. Я уже спускал ноги на холодный пол, шаря в темноте сапоги, когда сквозь весь этот гвалт до нас долетели новые слова.

И от них у меня сердце едва не оборвалось. И судя по тому, как Маша впилась ногтями мне в запястье, не у меня одного.

Кто-то кричал — УБИЛИ КНЯЗЯ.

Причём просто князя. Мозг человека работает так, что вначале думает о самом худшем.

В этот момент дверь в мою спальню распахнулась без стука. И влетел Ратмир с саблей наголо. Влетел точно в тот миг, когда Маша поднималась с моей постели. Она успела рвануть на себя покрывало, прикрыться… почти успела… но Ратмир и сам уже понял, куда влетел, и отвернулся так резко, будто ему в глаза плеснули кипятком.

— Прости, боярин, — выдавил он, глядя в стену. — Прости, Великая княгиня.

— Что стряслось? — я уже был на ногах, натягивал порты. — Кого убили? Говори толком!

Ратмир сглотнул. И, не оборачиваясь, сказал то, от чего у меня разом отлегло и похолодело в один и тот же миг.

— Князя Тверского нашли УБИТЫМ.

Глава 6

Эта новость привела меня в шок, и я ещё мягко выразился.

И, наверное, грех так думать, но не думать не выходило… где-то под сердцем у меня потеплело, спало напряжение, ведь я уж было решил, что убили Ивана.

Радоваться чужой смерти нельзя. Я это знал не хуже любого попа. Но поделать с собой ничего не мог.

А следом за облегчением пришло и понимание. Князь, которого я нынче при всём народе ударил, и это видел почти весь Кремль… даже дурак сложит эти два конца в одну верёвку, а на моей шее эта верёвка затянется быстрее, чем у всякого другого. Я ещё и порток толком не натянул, а уже понимал, что эта провокация направлена против меня.

— Как это вышло? — спросил я, зашнуровывая ворот.

— Не ведаю, боярин, — Ратмир так и стоял вполоборота, глядя в стену, чтоб не смотреть на кровать. — Как узнал, так сразу к тебе кинулся. Больше и не знаю ничего. Кричат, что нашли, что зарезан. А где, да как, да кто… того не сказали.

Дверь в спальню открылась снова.

И я, и Маша разом поморщились от того, во что превратилась моя опочивальня. Проходной двор какой-то. Кто хочет, тот и ломится, среди ночи, без стука.

В дверях стояла Анна.

Она обвела глазами комнату… меня, полуодетого, Ратмира с саблей у стены, сестру прикрывшуюся простынёй у смятой постели… Взгляд её метнулся от меня к Маше, потом обратно ко мне, потом снова к сестре. И в этом мечущемся взгляде было столько всего разом, что я не знал, чего от неё ожидать. Ужас там был. Ярость. Боль.

А потом она сорвалась с места.

Подскочила к Маше и с разворота влепила ей хлёсткую пощёчину, так, что голова у ней мотнулась вбок.

— Как ты могла⁈ — выкрикнула Анна, и голос у неё сорвался. — Как ты могла, Маша⁈

И бросилась ко мне.

В руке у неё откуда-то взялся нож. Она занесла его для удара, целя мне в грудь, и лицо у неё было такое, что я понял — она пришла убивать. Но куда ей до меня. Я легко перехватил её запястье в воздухе.

— Ты что творишь⁈ — рявкнул я, выкручивая нож из её пальцев.

Нож я забрал. И Анна разом обмякла, будто из неё выдернули стержень, на котором она держалась. Осела на пол у моих ног и зарыдала. Не притворно, не бабьими слезами напоказ, каких я навидался при дворе… а страшно, взахлёб, всем нутром, как рыдают, когда рушится всё разом.

И тут дверь открылась в третий раз за эту треклятую ночь.

Влетела Дуняша.

Она не глянула ни на меня, ни на Ратмира с его саблей, ни на скорчившуюся на полу Анну. Ей было плевать на всех, кроме одной-единственной. Кинулась к Маше, которая всё ещё прижимала ладонь к щеке после сестриной оплеухи, швырнула на постель охапку одежды.

— Госпожа! — затараторила она, захлёбываясь словами. — Госпожа, там весь Кремль на ногах! Тебя обыскались, в опочивальне твоей пусто, постель холодная, а брат твой убитый лежит, и народ уже кричит, что и тебя… что тебя не то умыкнули, не то извели, как князя Михаила! Стража ошалела, воют, по всем переходам мечутся! Одевайся, госпожа, скорее, покажись людям, покуда они там до греха не додумались да сгоряча половину Кремля не перерезали!

— Одевайся, — сказал я Маше. — Быстро.

И, мотнув Ратмиру головой, мы с ним подхватили Анну под руки и выволокли её из спальни в сени. Незачем ей было слушать, как одевается сестра, и незачем сестре одеваться при ней.

В коридоре толклись мои курмышские, с саблями наголо, встревоженные, ничего не понимающие. Смотрели на нас, на бьющуюся в наших руках Анну. Я велел им отойти. В дальний конец перехода, за поворот, откуда не видать двери в мою спальню. Чтоб, когда Маша оденется и выйдет, ни одна живая душа не увидела, из чьей опочивальни выходит Великая княгиня среди ночи.