– У вас есть дядя? – настала очередь Шуховского удивляться.

– Да, брат отца, дядя Ефим. Он живёт в небольшой усадьбе в Таврии, подле Фороса. И вот его точно не в чем подозревать! – поспешил заверить граф. – Ефим Дмитриевич ни в коем случае не заинтересован в моей смерти. Вы просто не имели удовольствия с ним познакомиться! Более тихого человека, полностью довольного своим бытом – и способного довольствоваться малым, – вы в мире не встретите!

– Не горячитесь, Филипп Осипович, – мягко урезонил его Шуховской. – Я никого ни в чём не обвиняю.

Хотя данная дяде характеристика тоже возбуждала подозрения. «Довольствоваться малым» плохо сочеталось с жизнью в усадьбе, да и… Знавал Александр таких вот скромных родственников, всем довольных. А потом убийства расследовал. Постоянное же проживание этого «безобидного» дяди неподалёку от места раскопок превращало его в одного из первых подозреваемых, несмотря ни на завещание, ни на почтенный возраст.

– Я понимаю, но это даже звучит безумно! Само упоминание дяди в связи с этими происшествиями и тем более – боже упаси! – попыткой моего убийства.

– И тем не менее, если вы обращаетесь к доктору, вы намереваетесь следовать предписанному лечению, не так ли? – продолжил Шуховской строго. – Кто бы ни пытался во всём этом разобраться, он станет задавать неудобные вопросы – иначе грош ему цена как сыщику.

– Простите. Вы правы. – Гурьев снова принялся натирать очки, с тоской поглядывая на незаметно опустевшее блюдечко. Пирожные были хороши, но для такого разговора их оказалось катастрофически недостаточно.

Филипп рассчитывал разоблачить хулигана, а не искать человека, планирующего покушение на его жизнь. Мысль о том, что на самом деле его собираются убить, отказывалась помещаться в голове, но всё же не настолько Гурьев был не от мира сего, чтобы вслух отрицать возможность подобного и уверять, что все люди – братья, добрые и любящие. Филипп знал историю, а история знала много смертей и предательств гораздо более трагических и безжалостных.

Да, это всего лишь догадка, но Шуховской озвучивал её так решительно! Опыта у полицмейстера достаточно, наверняка понимал, о чём говорил, и, если даже это неправда, обратить внимание на возможных недоброжелателей действительно необходимо.

Но убить его?! Господи, да кому такое вообще в голову могло прийти!

– Когда вы намерены отправиться туда? И главное, как? Путь неблизкий!

– О, об этом не беспокойтесь, я возьму дирижабль, – пояснил Гурьев. – По горным тропкам не больно-то наскачешься, какие-то объёмные экспонаты не вывезешь, а хочется их сохранить.

– Погодите, но вы же говорили, что раскопки в горах?

– Это ведь не Большой Кавказский хребет, – улыбнулся Филипп. – Поблизости нашлось подходящее плато, там возвели временную вышку – как раз для небольшого дирижабля. Капитан Дедушкин – человек бывалый, опыт посадок в сложных условиях имеется.

– Это не тот ли Дедушкин, который, собственно, пересёк Большой Кавказский хребет и фотографировал Эльбрус? – сообразил Шуховской, где слышал эту фамилию. – Пару лет назад было много шуму в газетах.

– Именно. Сейчас, впрочем, как он сказал, гонка за рекордами утомила, поэтому идею немного отдохнуть в Таврии в самое прекрасное время года Максим Сергеевич воспринял с воодушевлением. Команда, конечно, совсем другая и аппарат – обычная рабочая лошадка, но он за них ручался.

– Как вы вообще его уговорили?

– А отчего это должно было представлять сложность? – озадачился Гурьев.

– Говорят, характер у него весьма резкий.

– Кто говорит? Журналисты или другие бездельники, которые относятся к талантливому авиатору словно к паяцу в цирке? – уточнил Филипп с иронией, каждый раз в его случае весьма неожиданной: даже на хорошо знакомых людей он обычно производил впечатление человека простоватого и бесхитростного. – Максим Сергеевич о них тоже весьма нелестного мнения, которым поделился вскоре после знакомства. Я честно изложил обстоятельства, Дедушкин ознакомился с картами места и чертежами вышки и заинтересовался.

– Вы весьма основательно подошли к подбору персонала, – задумчиво покачал головой Александр. – Когда планируется отбытие?

– Одиннадцатого числа, как раз должны всё снарядить.

– Хорошо, я к тому времени подыщу вам кого-нибудь, достойного доверия, – с сомнением пообещал Шуховской.

– Я бы, конечно, предпочёл, чтобы вы сами сумели выбраться, но – всё понимаю и буду благодарен за любое решение, – сказал Гурьев.

– В таком случае вернёмся в зал. Кое-что мы ещё успеем услышать.

Филипп предпочёл бы прямо сейчас уехать из театра, но это было бы невежливо – и по отношению к артистам, которые рассчитывали на более тёплый приём публики и не виноваты в нелюбви графа к высокому искусству, и к приглашённой чете Шуховских.

После разговора он, впрочем, пребывал в настолько расстроенных чувствах, что не обращал ни малейшего внимания на происходящее на сцене, и громкая музыка не беспокоила.

Верить в то, что его желает убить кто-то из отлично знакомых людей, не хотелось, и Филипп мысленно пытался спорить с полицмейстером, подбирая возражения. Увы, неприятная версия выглядела до отвращения логичной. Единственный вменяемый аргумент против предположений сыщика сводился к тому, что Филипп в любом случае отправился бы на раскопки лично, не сейчас – так через несколько недель, однако даже ему самому это возражение казалось слабоватым, так что и озвучивать не стал. Ему не хватало ни опыта, ни знания людей, чтобы выдвинуть другое, более приглядное объяснение происходящего.

Сорвать раскопки? Для этого как-то мелко. Выкрасть что-то под шумок? Тогда тем более глупо устраивать катавасию. А просто сотворить гадость и испортить настроение… Ну в самом деле, как можно всерьёз рассматривать подобное предположение?!

Оставалось надеяться, что Шуховской подберёт сыщика, на которого можно положиться, и расследование найдёт какую-то простую и не такую волнующую причину происходящего.

Полицмейстер тоже слушал остаток представления весьма рассеянно, хотя и питал к опере куда больше симпатии, чем граф. Рассказанные обстоятельства дела не отпускали, и происходящее совершенно ему не нравилось – той неоднозначностью, найти которой другое объяснение так стремился Гурьев. Если с самого начала происходит что-то странное и по первому впечатлению бесцельное – жди большой беды.

Не понравилось ему и явление Крокодилова, то есть, конечно, Коркодинова – дал же Бог фамилию! Хоть Александр и видел князя всего несколько минут, но первое впечатление составить успел. Не в пользу нового знакомца. Возможно, он всегда так самоуверен и напорист, но всё равно не отпускало ощущение, что о раскопках он знает куда больше, чем положено случайному обывателю и даже обывателю, интересующемуся предметом.

Определённо, он следил за раскопками Гурьева намеренно, и уж точно не из простого любопытства. Насколько был нечист на руку и на какие меры готов ради своей цели – об этом судить Шуховской не брался, но привычно подозревал худшее. Стоило выяснить о князе побольше, равно как и о Ефиме Гурьеве, о чьём существовании Александр до сих пор не догадывался, и об археологе Смирнове – тоже. Да и экстравагантное завещание Гурьева стоило бы проверить, насколько оно достоверно и есть ли у кого-нибудь возможность его успешно оспорить.

Стоило расспросить графа и о других родственниках, но – не сейчас, пусть для начала свыкнется с несовершенством мира и примет возможность готовящегося покушения. Хотелось верить, что здравомыслие не изменит Гурьеву в этих обстоятельствах и он не начнёт сопротивляться очевидному и отказываться следовать советам сыщика.

Кое в чём, конечно, он уже упёрся, а именно в желании всё же отправиться в Таврию, но тут Шуховской и не настаивал. Не потому, что вошёл в положение увлечённого археологией графа. Если кто-то действительно вознамерился его убить, то отсутствие Гурьева на раскопках едва ли переубедит злодея и заставит отказаться от планов. Сейчас хотя бы понятно место, и народу там не так уж много, все знакомые, чужое лицо мигом заметят. Да и подозрения имеются, поэтому есть надежда предотвратить трагедию. Если же граф не полетит, злодей затаится, и Бог знает, когда и как нанесёт удар! Всего не предусмотришь, а если задаться целью – убить можно кого угодно, как бы его ни охраняли.