Александр с большим интересом понаблюдал за попытками незваного гостя втянуть графа в какую-то авантюру. В предмете он не понимал совершенно, но зато наловчился разбираться в людях и чуял в этом князе мошенника. Наверное, в самом деле князя, но оттого не меньшего афериста. Гурьев отбился весьма решительно и стойко, но само этакое явление наталкивало на интересные предположения, зачем бы графу понадобилась встреча с полицмейстером. Упоминание проблем на раскопках тоже заставило навострить уши – уж не по этому ли поводу Александра пригласили в театр?

– Я не помешаю? – встревожилась Шуховская.

– Никаких секретов и ужасов, – слабо улыбнулся граф. – Мне нужен только совет и, быть может, незначительная помощь. Иронично, что всё это напрямую связано с визитом Коркодинова. Видите ли, сейчас в Таврии…

Упоминания о небольшом греческом городе Парфенополисе – или большой усадьбе, тут мнения разнились, – затерянном в горах к северо-востоку от Херсонеса, встречались ещё у Страбона, Плутарха и Плиния. Примечателен он был тем, что место это считалось священным со времён древних тавров. Согласно свидетельствам античных историков, дикари полагали, что именно туда снизошла их великая богиня Дева, которую греки называли Орсилохой. Там она спала на каменном ложе, там благословила безжизненную до её появления землю. Когда богиня покинула полюбившуюся скалу, она оставила людям чудодейственный родник, дававший жизнь всему полуострову.

Большинство исследователей полагали это место мифическим, но Гурьеву легенда не давала покоя, он упорно, как умел, копал. Упоминания благословенного города-храма нашлись у множества других авторов начиная с времён расцвета Херсонеса. О нём писали арабы и генуэзцы, даже татары чтили поселение «в ладонях Аллаха над Кара-яйлой», утверждая, что много лет назад там жил один благочестивый и мудрый ходжа, и спорили за него с местными греками – но ни разу не дошло до кровопролития, как это ни странно. Со временем, впрочем, в окрестностях остались только несколько татарских деревень, греки перебрались ближе к морю.

По словам жителей этих деревень, «ещё их деды помнили, когда в том городе жили люди», а опустел он в прошлом веке, во время Крымской войны. Гурьев собрал разрозненные и противоречивые сведения и предположил, что все они повествуют об одном и том же месте.

Рассказ прервал третий звонок, и Шуховской, заинтригованный, вполголоса обратился к супруге, коснувшись её локтя:

– Агата, дорогая, боюсь, мы вынуждены на некоторое время оставить вас, чтобы не мешать наслаждаться музыкой.

– Ступайте, я справлюсь с этой тяжёлой повинностью в одиночестве. – Она с улыбкой накрыла его ладонь своей.

Сейчас коридоры театра выглядели странно. Звуки музыки доносились сквозь двери, но причудливо искажались. Отдельные ноты и инструменты звучали пронзительно и ярко, другие – совершенно гасли, а от третьих, казалось, подрагивал пол под ногами.

В буфете в это время тоже было не так людно, как в антракте, но хватало тех, кто предпочитал слушать оперу в тёплой компании за бокалом. За одним столиком несколько мужчин что-то оживлённо обсуждали под коньяк, порой взрываясь хохотом – но немедленно смущённо понижая голоса. Полуотгороженная шпалерой, увитой комнатным плющом, ворковала у окна влюблённая пара. Юная барышня наверняка сбежала от сопровождения – и ни о чём не жалела.

Гурьев взял себе крепкий кофе и тарелочку маленьких пирожных – когда волновался, его всегда тянуло на сладкое, – а его собеседник ограничился китайским чаем, который оказался весьма недурным.

– Продолжайте, Филип Осипович, вы остановились на поисках.

Гурьев мысль не потерял и без напоминания, поэтому заговорил уверенно.

На выяснение всех деталей и поиски места, которое могло оказаться легендарным городом, включая археологическую разведку, ушло несколько лет. Филиппа бы воля, он бы сам скакал по горам и опрашивал чабанов да стариков в деревнях, но подобного он себе позволить не мог. Сказать кому, что Гурьев устроил верфь в Севастополе лишь с тем, чтобы чаще бывать в Таврии, – поднимут на смех.

Впрочем, граф обладал своеобразной репутацией, и общество могло принять на веру любое самое безумное объяснение самого невероятного его поступка. Никто даже не удивится, только светские острословы придумают ещё несколько нелепых прозвищ. «Чудак» и «книжный червь» из них были самыми заурядными, но прилипчивыми, а краткоживущие Филипп и считать не пытался, не то что запоминать. Разве что некоторые особенно затейливые вроде Кощея, Мидаса и – блеснул же кто-то остроумием! – князя Мышкина.

В прошлом году Гурьев сумел определиться с местом и взялся за раскопки, благо крымская погода позволяла не бросать их почти весь год. Предполагаемый Парфенополис – Филипп предпочитал использовать это название не только из любви к греческой истории, но и как самое раннее по упоминанию в источниках, – находился в горах, но невысоко, снег там не выпадал, и, хотя зимой было достаточно холодно и ветрено, раскопкам это не мешало.

Всё это, конечно, дело не быстрое. Оценить масштабы, привезти и устроить всё нужное, понять, как и куда сваливать отработанную землю, где разместить лагерь, сколько необходимо человек. Потом снять стерильные напластования…

– Простите, что снять? – Опешил Шуховской.

– Прошу прощения, это терминология. – Граф смешался. – Бесплодная почва… То есть, извините, грунт, в котором нет следов человеческой жизнедеятельности. Ветер заносит песком и прочим мусором останки жилья, и порой это весьма быстрый процесс.

– Спасибо, продолжайте.

Всё шло спокойно, в соответствии с планом. За основу Гурьев взял квадратно-послойный метод раскопок, совсем недавно разработанный профессором Фармаковским во время масштабных работ в Ольвии: мощный и сплошной культурный слой, почти без стерильных напластований…

– Филипп Осипович, умоляю, давайте к делу! – перебил его Шуховской. – Я бы с радостью выслушал лекцию о том, чем этот метод отличается от всех прочих – если вы, конечно, найдёте нужным их перечислить, – но не думаю, что вам требовалось моё участие именно в этом.

– Простите! – снова смутился Гурьев. – Я непозволительно увлекаюсь, когда говорю о таких вещах…

При раскопках очень быстро стало понятно, что Гурьев нашёл именно то, что искал: свой Парфенополис. В самых поздних, уже татарских постройках в изобилии использовались камни, обработанные ещё греками и пережившие тысячелетия. Да, такие перестройки и многочисленные перекопы…

Здесь Гурьев запнулся и сам пояснил, что имеются в виду позднейшие нарушения исторических отложений при новых постройках, пару секунд помолчал, собираясь с мыслями, и наконец перешёл к делу.

Поначалу открытие представляло собой по большей части историческую ценность, и археологи работали спокойно. Но пару месяцев назад на краю поселения отыскали остатки греческого здания, на котором не было следов позднейших построек, и, очевидно, сохранность этой конструкции по мере сил старались поддерживать до последнего. Его не нашли сразу из-за небольшого оползня, накрывшего развалины.

Как только принялись раскапывать это строение, между собой единодушно определив его как храм, на экспедицию посыпались неприятности.

– Какого рода? – подобрался Шуховской.

– Поначалу всё выглядело как случайности. На раскопках жизнь, сами понимаете, без удобств, разное случается. Ну отравился кто-то…

– Отравился? – Собеседник озадачился.

– О нет, не в том смысле! – поспешил заверить Гурьев. – Не насмерть, обыкновенное пищевое отравление несвежими продуктами. Летом по тамошней жаре – обычное дело. Или кто-то пошёл ночью по нужде, оступился, упал и расшиб голову о камни – не смертельно, но весьма досадно. Подобные случайности неизбежны, но – ей-богу, не в таких же количествах! Всё одно к одному. И продукты оказываются испорчены, и ящики вдруг проваливаются, когда их перетаскивают…

– И вы пришли к логическому выводу, что раскопкам кто-то вредит, – кивнул Шуховской.