– Леди и джентельмены, я глубочайше тронут вашими добрыми увещеваниями.
– Ну, Саймон.
– С деньгами у меня туго, но, если вы одолжите своим вниманием, я восстараюсь вам спеть от поклонного сердца.
У колпака над сэндвичами в занавешивающей тени, Лидия свою бронзу и розу, ледиеву милость, дарила и придерживала: а в прохладе, голубо-зеленоватой от eau de Nil, Мина – бокалам, с двумя её башенками злата.
Арфоаккорды вступления отзвучали. Аккорд протяжный, ждущий, вовлёк далекий голос.
– Когда прелестную увидел я впервые.
Ричи обернулся.
– Голос Сайма Дедалуса,– сказал он.
Встрепенувшись мозгом, пламенея щекой, слушали они, чувствуя как растекается прелестная струйка по коже, конечностям, человечьему сердцу, душе, хребту. Цвейт махнул Пэту, лысому Пэту официанту, тугому на ухо, распахнуть дверь ведущую в бар. Дверь в бар. Вот так. Так хватит. Пэт, прислужник, услужил, обслуживая послушать, ведь он был туг на ухо, у двери.
– Печаль моя, казалось, удалилась.
В затихшем воздухе пел голос им, негромкий, не дождь, не шелест листьев, так не прозвучат ни струны, ни свирель, ни—как там бишь её?—цевница, касаясь их притихшего слуха словами, их притихших сердец, каждое со своей припомнившейся жизнью. Хорошо, до чего хорошо слушать: печаль от них, от каждого, казалось, от обоих удалилась, лишь только как впервые увидали. Когда впервые узрели, пропавшие Ричи, Полди, милую красу, услыхали от той, от кого никак не ждали, её первоё любовномягкое мягколюбовное слово.
Это любовь поёт: давнюю сладкую песнь любви. Цвейт раскрутил медленно эластичную тесёмку со своего пакета. Любви давний сладкий Sonnez la злата. Цвейт окрутил новую петлю вкруг четырёх зубцов вилки, затянул, послабил и окрутил вкруг своих тревожно встревоженных, счетверённо, в октаву, окандалил их враз.
– Надеждой и восторгом полнясь.
У теноров – женщин дюжинами. Повышает их звучность. Бросают цветы к его ногам: когда мы cможем встретиться? У меня просто голова. Он не может петь перед цилиндрами. Враз утратишь ум и толк. Надушилась для него. Какие духи у твоей жены? Я хочу знать. Звя. Стоп. Тук-тук. Как идёт открывать, она непременно посмотрится в зеркало, прихожая. Дома? Как вы? Хорошо. Там? Что? Или? Коробочка пастилы, поцелуйные конфетки. В её сумочке. Да? Руки ощутили роскошные.
Увы! Голос взвился, вздыхая, изменившись: громкий, полный, сияющий, гордый.
– Увы, то грёзой было лишь пустой…
У него и теперь бесподобное звучание. Воздух Корка мягчит их глотки. Придурок! Мог бы иметь море денег. Путает слова. Жену заездил: теперь распевает. Но как знать. Только им двоим. Если его не сломило. По бульвару бодрячком. Руки-ноги у него тоже поют. К выпивке. Нервы на пределе. Не до пения уж. Суп Дженни Линд: левкой, шалфей, сырые яйца, полпинты сливок. Млечные грёзы.
Накачивает нежность: мягко набухая. Во всю всколоколил. Вот это по-нашески. А, дай! На! Биенье, звон, пульсирующе гордый взбух.
Музыка? Слова? Нет: есть что-то ещё за ними.
Цвейт свивал, отвивал, сплетал, расплетал, кивал, откивывал.
Цвейт. Густотягучая патока, тёплая, вкуса утаённости, струясь истекая в музыке, в вожделении, тёмный на вкус поток, вторгающийся. Вникая, внутряя, водляя, вполняя в неё. Вспрыск. Порог разверст вширь. Вспрыск. И восторг и чувство и теплота и. Вспрыск. Выбрызнуть сверх шлюзов несдержимые всплески. Поток, плеск, выток, восторлеск, струевздрог. Вот! Язык любви.
– …луч надежды…
Лучясь. Лидия для Лидвела пискнула едва различимо, так лединно, муза не перепискнула луча надежды.
Это МАРТА. Совпадение. Как раз собирался написать. Песнь Лионела. У тебя такое красивое имя. Не без ошибок. Моя к тебе псулька. Играть на струнах её сердца и на завязках кошелька. Она же. Я назвала тебя неслухом. Но всё же имя: Марта. Как странно. Сегодня.
Вернулся снова голос Лионела, тише, но не слабее. Он снова пел для Ричи, Полди, Лидии, Лидвела, пел также Пэта раскрытому рту, уху ожидающему обслужить. Как увидал впервые он прелестную, как унеслась печаль, казалось, как взгляд, фигура, слово очаровали его, Гулда Лидвела, полонили Пэта Цвейта сердце.
Если б ещё и видеть его лицо. Куда понятней. Отчего парикмахер в салоне Драго всегда смотрит мне на лицо, когда обращаюсь к его лицу в зеркале. Всё же отсюда лучше слушать, чем из бара, хоть и дальше.
– Тот милый взор…
Тот первый вечер, как я впервые увидел её у Мэт Дилон в Теренуре. Она была в жёлтом с чёрным кружевом. Музыкальные стулья. Мы двое последними. Судьба. За нею. Судьба. Круг-другой медленно. Быстрый. Мы вдвоём. Все смотрят. Конец. Она села. Все с завистью. Губы в улыбке. Жёлтые колени.
– Oчаровал мой взгляд...
Пела. Исполнила ОЖИДАНИЕ. Я переворачивал ноты. Голос полный аромата, какими духами твоя сирень. Груди я видел, обе, тугие, трепещущее горло. Увидел я в первый раз. Она меня поблагодарила. Почему меня? Судьба. Испанские глаза. Под одинокой грушей патио, сейчас, в Мадриде, наполовину уже в тени, Долорес девалорес.
На меня. Маня. Ау, заманивая.
Марта! Ах, Марта!
Забыв всю томность, Лионел взывал, в печали, зовом страсти с доминантой любви, обращаясь глубинящимися и всё же восходящими аккордами гармонии. В зове лионеловой одинокости, чтоб узнала и прочувствовала Марта. Ведь лишь её он ждал. Где? Здесь, там, глянь-ка, там, здесь. Всюду, где ни глянь. Где-то.
– Приди утраченная!
Приди любимая!
Один. Любовь одна. Одна надежда. Одно мне утешение. Марта, грудная нота, оборот.
– Приди..!
Взвилась, птаха, стремя свой лёт, быстрый чистый зов, взметнутым серебристым шаром ровно вздымался, ускоряясь, зависая, приди, не иссякай, долгий-долгий вздох вдохнул он долгой жизни, в высях парящий, блистающий высью, пламенеющий высоко, в символической светозарности, высокости, эфирной груди, высокости, высокой беспредельной осиянности, повсюду всё взвиваясь, всё вкруг всего, бесконечностьостьость…
– Ко мне!
Сайпольд!
Вот и всё.
Приди. Бесподобное исполнение. Все захлопали. Она должна. Придти. Ко мне, к нему, к ней и к тебе, мне, нам.
– Браво! Хлопхлоп. Ай, да Саймон! Хлопихлопхлоп. Бис. Хлопахлопхлоп.
Молодчина. Браво, Саймон! Хлопхляпхлоп. Бис, хлобис, говорили, кричали, хлопали все. Бен Доллард, Лидия Даус, Джордж Лидвел, Пэт, Мина, два джентельмена с двумя бокалами, Коули, первый джент с бок и бронзомисс Даус и златомисс Мина. Ухаря Бойлана шикарно карые туфли, поскрипывая по барполу, сказали ранее.
Позвякивая мимо монументов сэра Джона Грея, Горацио одноручкового Нельсона, преподобного отца Теобальда Мэттью, коляскатил, как сказано ранее, как раз теперь. Рысью, распалённый, жарковсидененный. Cloche. Sonnez la. Cloche. Sonnez la. Медленней пошла кобыла вгору у Ротонды, площади Рутланд. Слишком медленна для Бойлана, Ухаря Бойлана, нетерпеливящегося Бойлана, трусца кобылы.
Отзвук аккордов Коули стих, угас в сгустившемся воздухе.
И Ричи Гулдинг выпил своё поверское, и Леопольд Цвейт свой сидр, Лидвел своё гинесскoe, второй джентельмен сказал, они оприходуют два бокала, если она не против. Мисс Кеннеди сулыбила, прибирая, коралловые губы, первому, второму. Она была не против.
