Гром Бендушибенджамина прокатился до дрожливых любовнотрепетных стёкол мансарды.
– Про войну! Про войну!– крикнул отец Коули.– Ты ж боец.
– Да, я такой,– Бен Боец засмеялся.– Мне вспомнился твой домовладелец. Кошель или жизнь.
Он перестал. Потряс большущей своей бородой, большущим лицом, над своим ляпом большущим.
– Ты б наверняка порвал той бедной любимой перепонку в ухе,– сказал м-р Дедалус сквозь дымную арому,–с твоим-то органом.
В бородатом щедром смехе Доллард затрясся над клавишами. Порвал бы.
– Не говоря уж про другую перепонку,– добавил отец Коули,– полегче, Бен. Amoroso ma non troppo. Дай-ка я.
Мисс Кеннеди поднесла двум джентельменам по бокалу прохладного портвейна. Сделала реплику. Действительно, сказал первый джентельмен, прекрасная погода.
Они пили прохладный портвейн. Ей известно куда направился лорд-лейтенант? Нет, она не может сказать. Но об этом должно быть в газете. О, пусть она не утруждает себя. Да какой там труд. Она околыхнулась волной распростанной НЕЗАВИСИМОЙ, отыскивая лорд-лейтенант, башенки её волос медледвижась, лорд-лейте. Зряшные хлопоты, сказал первый джентельмен. О, пустяки. А как он смотрел-то. Золото близ бронзы слыхало железа сталь.
– …охватит любовь мне и дела уж нет до завтра.
В печёночной подливе разминал Цвейт мятый картофель. Любовь и войну там кто-то. Знаменитый Бена Долларда. Тот вечер как он прибежал к нам одолжить костюм для концерта. Брюки на нём чуть не лопались. Музыкальные ляжки. Как Молли хохотала, когда он ушёл. Упала на кровать, пищала, брыкалась. Все его причандалы на виду. О, святые в небесах, я кончусь! О, женщины в первом ряду! Ой, я в жизни так не смеялась. Ну, что ж, оттого-то у него этот бочковый барельтон. К примеру евнухи. Интересно, кто за роялем. Отличное туше. Должно быть Коули. Музыкален. Узнаёт ноты на слух. Плохой запах изо рта у бедняги. Перестали.
Мисс Даус располагающе. Леда Даус, поклонилась приглаженному адвокату, Джорджу Лидвелу, джентельмену, входящему. Добрый день. Она дала свою чуть влажную ледивскую, руку его крепкому охвату. Добрый. Да, она вернулась. Опять в старый тарарам.
– Ваши друзья в зале, м-р Лидвел.
Джордж Лидвел, приглаженный, тронутый, держал ледоруку.
Цвейт ел печень как уже говорилось. Здесь хоть чисто. Тот малый у Бартона аж липкий от жира. Никого тут. Гулдинг да я. Чистые столы, цветы, митры из салфеток. Пэт туда-сюда, лысый Пэт. Делать нечего. Самый стоящий в Дубли.
Опять рояль. Это Коули. А как сядет за него, словно единое целое, полное взаимопонимание. Нудные скрипачи скребут смычком и всё косят глазом, а виолончель просто пилят, напоминает зубную боль. Её высокий протяжный зуд. Вечер как мы пошли в ложу. Тромбон, как фонтан от кита в промежутках партии, другие медяшники раскручивают, опорожняют от слюны. А дирижеровы ноги, тоже зрелище – штаны мешком, а дёргаются-то, дёргаются. Правильно, что их прячут.
Звяк колясочно. Дёрг-подёрг.
Только арфа. Прелесный мерцающий золотом отсвет. Девушка прикасается. Такая прелесть. Подлива в самый раз. Золотой корабль. Эрин. Арфа, что разок-другой. Прохладные пальцы. Верх Тёрна, родендродоны. Мы для них арфы. Я. Он. Старый. Молодой.
– Ах, да не могу я, друг,– м-р Дедалус сказал, нерешительно, безразлично.
Напористо.
– Давай, чтоб ты лопнул,– Бен Доллард вырычал.
– M'appari, Саймон,– сказал отец Коули.
Вдоль сцены сделал он несколько шагов, мрачный, высокий, в неловкости, отставив руки. Хрипловато яблоко его горла выхрипнуло слегка. Слегка запел он к пыльному морскому пейзажу на стене: ПОСЛЕДНЕЕ ПРОСТИ. Мыс, корабль, парус над валами волн. Прощай. Милая девушка, вуаль её вьется по ветру вдоль мыса. Ветер охватывает её.
Коули запел:
– M'appari tutt'amor:
Il mio sguardo l'incontr …
Она машет, не слыша Коули, вуаль вырывается к тому уплывающему, дорогому, к ветру, любви, торопя парус, возвращайся.
– Подхватывай, Саймон.
– Эх, я уж своё отплясал, Бен… Ладно…
М-р Дедалус положил свою трубку на пюпитр возле камертона и, садясь, тронул послушливые клавиши.
– Нет, Саймон,– оборотился отец Коули.– Играй это как в оригинале. Один бемоль.
Клавиши, подчиняясь, взбежали, выговорили, сбились, признались, смешались.
По сцене прошагал отец Коули.
– Ну-ка, Саймон, я тебе подыграю,– сказал он.– Вставай.
Мимо ананасового утёса у Грехема Лемона, мимо Элверова слона звяк прорысил. Бифштекс, почка, печень, смешаны в снедь достойную князей, сидят князья Цвейт и Гулдинг. Князья за явствами подымали и пили поверское и сидр.
Лучшая из мелодий написанных для тенора, сказал Ричи: Sonnambula. Однажды он слушал как её исполнял Джо Маас. А, прям как МакГукин! Да. В своём роде. В стиле мальчиков-певчих. Таким мальчиком был Маас. Мальчик мессы. Лирический тенор, если угодно. Ни в жизнь не забудешь. Нет.
Ласково Цвейт над, без печени, бэконом увидал обтянуто напрягшиеся черты.
Радикулит его. Блестящий глаз по Блейсту: следующим номером программы. Сколько ни вьётся, а платить придётся. Потом на пилюли, диет-хлеб, по гинее за ящик. Немного отсрочит. Как в той песне: в могиле всё равно. Вот именно. Пирог с почками. Сладости к. Не очень-то налегает. Самый стоящий в. Характерно для нег. Поверское. Переборчив в выпивке. В стакане выщербинка, свежая вода Вартри. Из экономии подгребает спички со стоек. Потом растрынькивает соверен на безделушки. А попросишь не даст и фартинга. Поддаст, потом не хочет платить за выпивку. Занятные типы.
Ни за что не забудет Ричи тот вечер. Сколько жить будет. Сколько жить, ни за что. Участвовали все кумиры Старого Королевского с малым Пиком. И вот первая нота.
Речь замерла в паузе на губах Ричи.
Вариации про чёрт побери. И сам же верит в свое враньё. Ей-ей верит.
Замечательный враль. Но нужна отличная память.
– А это что за мелодия?– спросил Леопольд Цвейт.
– Теперь уж не вернуть.
Ричи отдул свои губы. Низкая нота вступления, милая домовушка, бормотнула враз.
Певчий дрозд. Его дыхание, чистое как у птиц (его гордость хорошие зубы), высвистелось в горестной печали. Пропало. Богатое звучание. Тут две ноты за раз. Чёрного дрозда я слышал в шиповниковой долине. Подхватывал мои свисты, вторил и обращал их. Всё и то же, новый зов, прошло уж и всё. Эхо. Такой мелодичный отголосок. Как это делается? Теперь уж не вернуть. Печально высвистывал он. Спад, покорность, утрата.
Цвейт склонил леопольдино ухо, отворачивая краешек резной салфетки вниз под вазу. Порядок. Да, помню. Прекрасная песня. Спящей она пришла к нему.
Невинность под луной. Но, таки, убереглась. Смелы, не видят опасности. Если по имени. Или когда прикоснуться к мокрому. Коляска со звяком. Теперь уж поздно. Она хотела пойти. Вот почему. Женщина. Легко, как удержать море. Да: теперь уж поздно.
– Чудная песня,– сказал Цвейт пропавший Леопольд.– Хорошо её знаю.
Ничего подобного не было в жизни у Ричи Гулдинга.
Он тоже её хорошо знает. Или чувствует. Все долдонит про свою дочку. До того умна, узнаёт своего папочку, говорил Дедалус. А про меня?
Цвейт наискосок поверх соуса видел. Лицо как у конец всему. Прежний шутник Ричи. Нынче лишь затасканные шуточки. Ушами дёргает. Кольцо салфетки в глаз вставляет. Рассылает теперь попрошайные письма со своим сыном. Косоглазый Волтер сэр это я сэр. За беспокойство только я думал дадите ли денег. Извините.
Опять рояль. Звучит лучше, чем я слышал в последний раз. Настроили должно быть.
Опять перестал. Доллард и Коули всё уламывали отнекивающегося певца.
– Давай, Саймон.
– Ну, Саймон же.
