(Вступление стихает. Профессор Гудвин, наяривая неразличимыми руками, съёживается, ссыхается, его вертлявый капюшон спадает на стул. Гремит мелодия в более чётком ритме вальса. Стефен и Зоя раскованно кружатся. Огни меняются, мерцают, угасают: золотой, розовый, лиловый.)
ПИАНОЛА:
Два парня говорили про своих девчат,
Подружек, что оставили вдали, ли, ли......
(Из угла выбегают утренние часы, златовласые, изящные, в девичье голубом, с осиными талиями, невинными руками. Они проворно танцуют, вертя свои скакалки. Следуют часы полуденные, в густо золотом. Смешливо, под ручку друг с другом, они поблёскивают высокими гребешками и ловят солнце в зеркальца, пускают зайчики, вздымая руки вверх.)
МАГГИНИ: (Прихлопывает перчатнотихими руками.) Каррэ! Avant deux! Дышать ровно! Balance!
(Утренние часы и часы полуденные вальсируют на своих местах, поворачиваясь, подступая друг к другу, обрисовывая свои изгибы, кланяясь vis a vis. Кавалеры, позади них, подымают их руки аркой и поддерживают, а свои ладони опускают, чтобы, чуть коснувшись их плечей, вскинуть снова.)
ЧАСЫ: Можете прикоснуться к моим…
КАВАЛЕРЫ: Можно мне прикоснуться к вашим?
ЧАСЫ: О, но только легонечько!
КАВАЛЕРЫ: О совсем слегка!
ПИАНОЛА:
У моей застенчивой девчонки талия такая.
(Зоя и Стефен кружат безудержно, всё размашистее. Сумеречные часы выходят из длинных вдольземных теней, россыпью, враскачку, щёки их нежны от киприи и лёгкого фальшивого румянца. Они в серой кисее с тёмными рукавами "летучая мышь", что трепещут под бризом.)
МАГГИНИ: Avant! Huit! Traverse! Salut! Cours de mains! Croise!
(Ночные часы прокрадываются в глубину сцены. Утренние, полуденные и сумеречные часы отступают перед ними. Они в масках, с кинжальными волосами и браслетами из приглушенных бубенцов, что устало звякают под вуалями.)
БРАСЛЕТЫ: Тимпом! Тимпом!
ЗОЯ: (Оглянувшись, ладонь у лба.) О!
МАГГИНИ: Les tiroirs! Chaine de dames! La corbeille! Dos a dos!
(Устало виясь, они ткут узор на полу, сплетая, распуская, реверансуя, сгибаясь, просто кругом идя.)
ЗОЯ: Мне дурно!
(Она вырывается, падает на стул, Стефен хватает Флори и кружится с ней.)
МАГГИНИ: Boulangere! Les ronds! Les Ponts! Chevoux de bois! Escargots!
(Подпаровываясь, отшатываясь, переменяя руки, ночные часы сплетаются совместно воздетыми руками, в мозаике движений. Стефен и Флори неуклюже кружат.)
МАГГИНИ: Dansez avec vas dames! Changez de dames! Donnez le petit bonquet a votre dame! Remerciez!
ПИАНОЛА:
Лучше, лучше всех,
Бараобум!
КИТТИ: (Вскакивает.) О, вот как раз эту играли на карусели Мирус-базара!
(Она подбегает к Стефену. Он резко бросает Флори и хватает Китти. Заливается пронзительный свисток. Скрипучетрескучебулькучая неуклюжая каруселелебёдка Тофта медленно проворачивает комнату вокруг своей оси.)
ПИАНОЛА:
Моя девчонка – девушка из Йоркшира.
ЗОЯ: Йоркширская, как ни крути. Давайте все!
(Она хватает Флори и вальсирует с ней.)
СТЕФЕН: Pas seul!
(Он вкруживает Китти в объятия Линча, сдёргивает свой ясенёк со стола и выступает на середину. Всё кружится, вертится, вальсирует, крутится. Цвейтбелла, Киттилинч, Флоризоя, леденцовые женщины. Стефен со шляпой ясеньком выплясывет посредине, взбрыкивая – выше крыши, рот стиснут, рука в бок, с хряском брязгают бумкающе узыкающие, роготрубные сине-зелёно-жёлтые вспышки. Неуклюже кружат всадники карусельных лошадок Тофта с висюльками из позолоченых змей, утробы ритмично ёкают, роняя ошмётки грязи, вздымаясь и спадая вновь.)
ПИАНОЛА:
И хоть она фабричная девчонка
И бальных платьев нет на ней.
(Плотно слившийся гон в разгонистом взглядосмазанномиганьи всё шибче мчит проносиломитсяшотландбам мимо. Бараобум!.)
ТУТТИ: Бис! Ещё! Браво! Бис!
САЙМОН: Подумай о родичах твоей матери.
СТЕФЕН: Танец смерти.
(Динь-вновь ди-линьчит колокольчик служителя, конь, кляча, скакун, свинюшки, Конми на осле Христа, хромой костыль и деревяшка, моряк в лодочке, скрестя руки, дёрг верёвку, причальный кнехт, кларнет, как хошь крути, Бараобум! На клячах, свиньях, тройках с бубенцами, Гадаринских вепрях, Корни в гробу. Стальная акула, каменый одноручковый Нельсон, две озорницы Frauenzimmer, осливоженные падающим, с тачки вопят. Жвак, он чемпион. Фитильносизый вызыривает, из бочки креп, рая песнь Люб, на дрожках Ухарр, незрячий, шпротоскрючившиеся велогонщики, Дилли со снежнонежными небальными платьями. Потом в последнем чём-то-чьём-то неуклюжится вприплюхпрыжку ступного вида вице-король и чистая услада для завала блямширавстает. Бараабум!.)
(Пары распадаются. Стефен пятится головокружно. Комната вертится в обратную сторону. Раскалённые рельсы летят в пространство. Звёзды все вкруг солнц кружат по кругу. Яркие мошки пляшут на стене. Он замирает, как вкопанный.)
СТЕФЕН: Хо!
(Мать Стефена, ссохшаяся, вздымается прямо сквозь пол в прокажённо сером, с венком увядших фледоранжей над порванной свадебной вуалью, её ввалившееся безносое лицо зелено от могильной плесени. Волосы редки и тусклы. Она уставляется синеокружными пустыми глазницами на Стефена и открывает беззубый рот, произнося неслышимое слово.)
ХОР:
Liliata rutilantium te confessorum
Iubilantium te virginum…
(С верха башни Мак Малиган в пополамцветном наряде шута, пурпур с жёлтым, и в колпаке клоуна с висячим бубенчиком, стоит, разиня на неё рот, с разломанным и исходящим паром намасленным коржом в руке.)
МАК МАЛИГАН: Она сдохла. Какая жалость! Малигану навстречь разобиженная мамаша. (Он воздевает глаза горе.) Живой, как ртуть, Малачи.
МАТЬ: (С улыбочкой тихого помешательства смерти.) Когда-то я была прекрасной Мэй Гулдинг. Я умерла.
СТЕФЕН: (Поражённый ужасом.) Лемур, кто ты? Что за дьявольская шутка?
МАК МАЛИГАН: (Прячет свой наколпачный бубенец.) Какое глумленье! Кинч укокошил её паучью сучью плоть. Сыграла в ящик. (Слёзы топлёного масла скатываются из его глаз на корж.) Наша великая нежная мать. Epi oinopa ponton.
МАТЬ: (Подходит ближе, мягко дыша на него веяньем увлажнённого пепла.) Все должны пройти через это, Стефен. В мире больше женщин, чем мужчин. Ты тоже. Время придёт.
СТЕФЕН: (Задыхаясь от испуга, жалости и ужаса.) Они говорят, что это я убил тебя. Он оскорблял твою память. Не я – рак сделал это. Судьба.
МАТЬ: (Зелёный подтёк желчи скатывается из уголка её рта.) Ты пел мне ту песню ГОРЬКАЯ ТАЙНА ЛЮБВИ.
СТЕФЕН: Открой мне то слово, мама, если уже знаешь. Слово, известное всем людям.
МАТЬ: Кто спас тебя в тот вечер, когда ты вскакивал в поезд на далкинском вокзале с Педди Ли? Кто жалел тебя, когда ты тосковал среди чужих? Молитва всего сильнее. Молитва о страждущих душах из откровений Урсулины, и сорокадневное покаяние. Покайся, Стефен.
СТЕФЕН: Гиена! Упырь!
МАТЬ: Я молюсь за тебя в моём загробном мире. Скажи Дилли, чтоб варила тебе рис каждый вечер, после твоей мозговой работы. Многие годы я любила тебя, О мой сын, мой первенец, ещё когда ты лежал в моём лоне.
