(Зловещий силует, ноги вперекрёст, опирается о стену О'Бейра, лица не распознать – уколото тёмной ртутью. Силует свирепо озирает его из-под широкополого сомбреро.)
ЦВЕЙТ: Buenos noches, senorita Blanca, que calle es esta?
ФИГУРА: (Непроницаемо подымает руку в условном знаке.) Пароль. Sraid Mabbot.
ЦВЕЙТ: Хаха. Merci. Эсперанто. Slan leath. (Он бормочет.) Шпион кельтской лиги, подослан тем башибузуком.
(Он делает шаг вперёд. Омешоченный тряпичник заступает ему путь. Он делает шаг влево, тряпомешочник – туда же.)
ЦВЕЙТ: Позвольте. (Он отпрыгивает вправо, тряпомешочник тоже вправо.)
ЦВЕЙТ: Позвольте. (Он проворачивается, изготавливается бочком, проскальзывает мимо и дальше.)
ЦВЕЙТ: Держись правой, правой, правой. Зря что ли в Степсайде Туристский Клуб врыл столб-указатель на потеху публике? "Я, заблудшая душа, оставляю письмо для страниц ИРЛАНДСКОГО ВЕЛОСИПЕДИСТА, пусть поместят в разделе ДЕБРИ СТЕПСАЙДА." Держись, держись, держись правой. Тряпки и кости в полночь. Наверняка скупщик краденого. Убийцы в первую очередь бегут к нему. Смыть свои прегрешения.
(Джеки Кэфри бежит прочь от Томми Кэфри и с разгона врезается в Цвейта.)
ЦВЕЙТ: О!
(Замирает на подкашивающихся от шока ногах. Томми и Джеки скрываются далеко-предалеко, отсюда не видно. Цвейт своими руками с зажатыми в них свёртками охлопывает жилетный кармашек, часы, блокнотный карман, карман для бумажника, услады греха, картофельное мыло.)
ЦВЕЙТ: Берегись карманников. Старая воровская уловка. Столкнуться. И слямзить кошелёк.
(Ищейка, носом к земле, семенит ближе, внюхиваясь. Раскоряченная фигура чхает. Появляется сутулый бородатый силуэт в длиннополом кафтане старейшин Сиона, в тюбетейке с пурпурной бахромой. Роговые очки спущены до крыльев носа. На осунувшемся лице жёлтые потеки яда.)
РУДОЛЬФ: Вот и сегодня пустил на ветер ещё полкроны. А сколько я тебя говорил – не знайся с пропойцами. Да разве ты слушаешь. И никакой прибыли в деньгах за целый день.
ЦВЕЙТ: (Прячет свиные ножки и баранью ляжку за спину и, сникнув, чувствует тёплое и холодное мясо ног.) Ja, ich weiss, papachi.
РУДОЛЬФ: За каким ты здесь делом? Душу сгубить? (Когтями немощного стервятника ощупывает лицо Цвейта.) Разве ты не сын мой, Леопольд, внук Леопольда? Разве не ты мой возлюбленный сын Леопольд, что покинул дом отца своего и отринул богов своих предков, Авраама и Иакова?
ЦВЕЙТ: (С опаской.) Похоже, всё сходится, папа. Мозенталь. Всё, что от него сохранилось.
РУДОЛЬФ: (Разъярённо.) Однажды ночью тебя принесли домой пьяного, как собака, когда ты профукал свои денежки. С теми … как там ты прозвал тех игроков на бегах?
ЦВЕЙТ: (Юношески узкоплечий, в оксфордском костюме шикарно-синего отлива и белой манишке, в коричневой альпийской шляпе, с джентловыми часами чистого серебра на двойной цепочке с брелоком-печаткой, его бок извозюкан подсыхающей грязью.) Борзятники, отец. Всего-навсего один только тот раз.
РУДОЛЬФ: Всего-навсего! В грязи с головы до ног! Руку раскровянил. Челюсть не повернуть. Они сделают тебе капут, Леопольдхен. Ухо востро с такими парнями.
ЦВЕЙТ: (Ослабело.) Они подбили меня наперегонки. Было грязно. Я поскользнулся.
РУДОЛЬФ: (С презрением.) Goim naches. Хороший спектакль для твоей бедной мамы.
ЦВЕЙТ: Мамочка!
ЭЛЕН ЦВЕЙТ: (На ней пантомимный дамский капот с ленточками, кринолин и шлейф, блузка а-ля вдова Твенки с пышно присобраными рукавами на застёжках, волосы покрыты крипсиновой сеткой, она возникает над перилами крыльца в серых варежках и с резной брошью, перекосив в руке подсвечник; вскрикивает с презрением и ужасом.) О, благой Искупитель, что с ним сделано! Моя нюхательная соль! (Она задирает подол платья и шарит в кармане её полосато-белой нижней юбки. Вываливаются флакончик, Agnus Dei, сморщенная картофелина и целлулоидная кукла.) Святое сердце Марии, где вообще тебя носило, вообще-таки?
(Цвейт что-то бубнит, потупив глаза, и пытается впихнуть оба свертка в свои переполненные карманы, но оставляет бесполезные попытки, всё так же бормоча невесть что.)
ГОЛОС: (Резко.) Полди!
ЦВЕЙТ: Кто? (Он уклоняется и неуклюже отбивает удар.) К вашим услугам.
(Он подымает глаза. На фоне персонального миража из фиговых пальм перед ним стоит привлекательная женщина в турецком наряде. Пышные выпуклости распирают её алые шаровары и курточку золотого шитья с прорезями. Широкий жёлтый кушак на её талии. Белый яшмак, лиловея в ночи, закрывает лицо, оставляя на виду лишь большие тёмные глаза и волосы цвета воронова крыла.)
ЦВЕЙТ: Молли!
МАРИОН: Ой, ли? Отныне и впредь – Мадам Марион, голубчик, если ко мне обращаешься. (С издёвкой.) У бедняжки муженька ноженьки застыли, уж так долго дожидался?
ЦВЕЙТ: (Переминаясь с ноги на ногу.) Нет, нет. Ни капельки. (Очарованный, обуреваемый волнением, он учащённо дышит, заглатывая воздух, вопросы, надежды, свиные ножки ей на ужин, всё, что хотел бы ей сказать, извинения, вожделение. У неё во лбу поблескивает монета. На пальцах ног перстни с бриллиантами. Щиколотки связаны тонкой стреножащей цепью. Рядом дожидается верблюд, покрытый башенкой тюрбана. Шелковая лесенка с несметным числом перекладинок ведёт к колышливой кабинке между его горбов. Он пристраивается к ней своим блудливым задом. Она сердито шлёпает его по ляжке, всполошив златокованные браслеты на своих запястьях, осыпает его мавританской бранью.)
МАРИОН: Небракада! Женонюшник!
(Протянув переднюю ногу, верблюд срывает с дерева большой плод манго и, помаргивая, протягивает в своём раздвоенном копыте хозяйке, затем грустнеет и, всхрюкнув, валится на передние колени. Цвейт прогибает свою спину для чехарды.)
ЦВЕЙТ: Позвольте вас заверить… то есть, как ваш управляющий делами… мадам Марион… если вам так…
МАРИОН: Так ты подметил кой-какие перемены? (Она медленно поглаживает ладонями свой разукрашенный нагрудник. В глазах затеплилась ленивая дружеская насмешка.) О Полди, Полди, домосед несчастный, застрял, как палка в грязи. Пошёл бы жизнь повидал, мир широкий.
ЦВЕЙТ: Я как раз шёл забрать тот апельсиноцветочный лосьён на белом воске. По четвергам аптеку рано закрывают. Но с утра первым делом туда. (Он хлопает там-сям по карманам.) Да ещё эта плавающая почка. Ах! (Он указывает на юг, затем на восток. Кусок нового чистого лимонного мыла восходит, испуская сияние и аромат.)
МЫЛО:
Не сыщешь лучшей пары, чем Цвейт да я;
Свет несёт он земле; драить небо – забота моя.
(Веснушчатое лицо Свени, аптекаря, появляется в диске мылосолнца.)
СВЕНИ: Три и один пенс, пожалуйста.
ЦВЕЙТ: Да. Для моей супруги, мадам Марион. Особый рецепт.
МАРИОН: (Негромко.) Полди!
ЦВЕЙТ: Да, мэм?
МАРИОН: Ti trema un poco il cuore? (С презрением, она горделиво отходит, пухленькая, как напыжившийся голубь-дутыш, напевая дуэт из ДОНА ДЖИОВАННИ.)
ЦВЕЙТ: Ты уверена насчёт этого voglio? То есть, по-моему произноше… (Он идёт следом, за ним, принюхиваясь, терьер. Старая шлюха хватает его за рукав, взблескивая щетинками из родинки на её подбородке.)
ШЛЮХА: Десять шиллингов за целку. Свежая штучка, ни разу не троганная. В доме никого, только её старик-отец в стельку пьяный. (Она указывает. В проёме её логова стоит уклончивая, дождевсклоченная Невсти Келли.)
НЕВСТИ: Хоч-Стрит. Надумал чего стоящего? (Пискнув, она запахивается своей летучемышьей шалью и бежит. Ражий детина гонится обашмаченными прыжками. Он спотыкается на ступенях, удерживается, ныряет в сумрак. Слышны слабые взвизги смеха, стихают.)
