М-р Дж. Кротерс (бакалавр Риторики) отнёс какую-то часть такой летальности на счёт чудовищной травмированности среди женщин-тружениц, подвергаемых каторжным работам на фабриках и брачной дисциплине надому, однако, подавляющий процент подобных кончин он вменил в вину безразличию как частных, так и официальных лиц, которое достигает своего апогея в беззащитности новорождённых, в преступной практике абортов, в изуверском преступлении детоубийства. Хотя первое (мы имеем ввиду безразличие), вне всякого сомнения, является слишком очевидным в изложенном им случае с медсестрами, не удосужившимися пересчитать губки в брюшной полости, подобные казусы всё же недостаточно часты, чтобы считаться нормативными. Фактически, приглядевшись пристальнее, просто диву даёшься, что множество беременностей ещё так удачно сходят с рук, при всех недочетах и не чуждых всем нам общечеловеческих недостатках, которые зачастую идут вразрез с намерениями природы.
Можно отнести в разряд глубокомысленных обронённое м-ром В. Линчем (бакалавр Арифметики) замечание, что и брачность и смертность, как и все прочие явления эволюции—приливные движения, фазы луны, температура крови, любая из существующих болезней, буквально всё в громадной мастерской природы: от угасания какого-либо отдалённого солнца до цветения любого из бесчисленных цветков, украшающих наши общественные парки – подлежат закону счисления, пусть ещё и не произведенного. Тем не менее простой и прямой вопрос: почему потомок нормальных по состоянию здоровья родителей, да и сам здоровый на вид младенец при надлежащем, следует отметить, уходе необъяснимо гибнет в первые месяцы жизни (хотя другие дети от того же брака нет), определённо вынуждает нас, выражаясь словами поэта, сбавить тон. У природы, несомненно, имеются свои веские и убедительные основания для всех её движений и, по всей вероятности, подобные летальные исходы есть следствием некоего закона предвосхищения, по которому организмы с укоренившимися колониями болезнетворных микробов предрасположены к исчезновению на преобладающе ранних стадиях развития (современная наука решительно показала, что только плазменная субстанция может считаться бессмертной), и хотя помянутая закономерность продуцирует боль для некоторых наших чувств (можно в частности отметить материнские), тем не менее, по бытующему среди нас мнению, в конечном итоге она благотворна для расы в целом, обеспечивая, таким образом, выживание наиболее приспособленных.
По замечанию (или это правильней было бы назвать перебиванием?) м-ра Дедалуса (доктор Теологического Скептицизма), всеядные создания, способные разжевать, расщепить, переварить и выраженно провести обычным каналом многосоставные продукты, причём с наиполнейшей невозмутимостью, все эти раковидные женщины, изнурённые родоотправлением, телесистые профессиональные джентельмены, не говоря уж о желтушных политиках и угреватых монашках, нашли бы, по всей вероятности, гастрономическую отдушину в невинной закуске из верченного круглика, что, как нельзя более чётко и в весьма неприглядном ракурсе, высвечивает упомянутую выше тенденцию. Для просвещения особ, кто не настолько близко знаком с деталями муниципальной бойни, как много возомнивший о себе болезнено эстетствующий эмбриофилософствующий мыслитель, который, при всей его вычурной заносчивости, в научно-практических вопросах вряд ли отличит кислоту от щёлочи, нам, вероятно, следует пояснить, что верченный круглик в вульгарном говоре лицензированых пропитателей нашего низшего класса, означает пригодную к употреблению в пищу плоть телёнка, которым недавно отелилась его мать. В недавних публичных прениях с м-ром Л. Цвейтом (доктор Публичного Рекламоведения), что состоялись в палате общин Национального Госпиталя Материнства, Холлес-Стрит 29, 30 и 31, где как известно, д-р Роген (лиценциат Акушерства, Б.К.К.К.В.И.) является умелым и достопочтимым хозяином, он, по свидетельству очевидцев, заявил, что коль скоро женщина впускает кота в мешок (эстетическая аллюзия, как мы полагаем, на архисложнейший и наиболее удивительный из всех природных процессов – акт полового совокупления), она должна выпускать его обратно, иными словами давать жизнь—по его выражению—для спасения своей собственной.
С риском для её собственной – было чёткой отповедью его оппонента, прозвучавшей в сдержанном и размеренном ключе, ничуть не умалявшем действенности фразы.
Между тем выучка и выдержка врача привели к счастливому accouchment. И пациентке и доктору довелось пережить изнуряюще томительный период. Было сделано всё, на что способно хирургическое искусство и бравая женщина мужественно помогала. Ей удалось. Она выдержала эту тяжкую битву и теперь была очень и очень счастлива. И те, кого уже нет, кто покинул нас, тоже счастливы, взирая вниз и улыбаясь трогательной сцене. С благоволеньем полюбуйтесь, как склоняется она сияя материнским взором, полным вожделенного голода к пальчикам младенца (до чего умиляющее зрелище), как в первом цветении своего нового материнства возносит она безмолвную молитву благодарности Всевышнему, Вселенском Супругу. И в миг, когда её ласковый взор обнимает младенчика, ей хотелось бы всего одной лишь только милости – чтоб её дорогой Доуди оказался сейчас тут и разделил бы с нею радость, а она положила бы ему на руки эту кроху Божьего праха, плод их законных объятий. Он уже постарел (между нами и – шёпотом) и малость посутулел в плечах, но вместе с тем в круговороте лет приметнее проступило серьёзное достоинство добросовестного помощника счетовода Ольстерского Банка, отделение у Колледж-Грин. Ах, Доуди, любимый столько лет, неизменный спутник жизни, былого не вернёшь, ту давнюю пору цветения роз. С привычным встряхом красивой головки вспоминает она минувшие дни. Боже, до чего прекрасными кажутся они теперь, через дымку лет! Но уж дети собрались в её воображении вокруг супружеского ложа, их дети: Чарли, Мария, Алиса, Фредерик Альберт (если б он выжил), Мэми, Баджи (Виктория Френсис), Том, Виолетта Констанца Луиза, милый малыш Бобси (названный в честь нашего славного героя в южно-африканской войне Бобса Вотерфордского и Кандагарского), а теперь вот и этот последний залог их союза, просто вылитый Пурфо, с истинно Пурфоским носом. Долгожданного малютку окрестят Мортимером Эдвардом, это имя влиятельного троюродного брата из конторы Архива Казначейства, в Дублинском Замке. Да, время катится, но на этот раз папаша Хронос мягко обошёлся. Нет, не нужно испускать вздоха из этой груди, дорогая милая Мина. А ты, Доуди, выколоти пепел из своей старой трубки, поздняя дикая роза всё ещё мила тебе, а когда раздастся сигнальный звон к гашению огней (пусть не скоро придёт тот день!) и померкнет свет, при котором читаешь ты Священую Книгу, ибо всякой лампе суждено иссякнуть, тогда, со спокойным сердцем, в ложе – на покой. Он ведает и призовёт в нужный, Ему известный миг. Ты тоже вынес нелёгкую битву и с честью исполнил свою мужскую роль. Сэр, вот вам моя рука! Отличная работа, добрый и верный слуга!
Есть прегрешения или (если именовать их как принято в свете) воспоминания зла, таимые человеком в беспросветнейших уголках сердца, но они живучи и ждут там своего часа. Можно затмить память о них, вообразить будто ничего такого и не было, можно даже убедить себя, что, ну, конечно же, не было или, если уж было, то вовсе не так. Однако, всё это лишь до того мига, когда случайно обронённое слово вызывает их к жизни и они вдруг всплывают и предстают перед человеком при каких угодно обстоятельствах, видением или грёзой, даже когда тамбурин и арфа тешат его слух, или посреди прохладно серебристого вечернего покоя, или заполночь на пиру, когда он полон вина. Не с тем, чтоб оскорбить его являются эти видения, и не бурлят кипящим к нему гневом, и не за тем, чтоб мстительно вырвать его из жизни – нет, они, окутанные скорбным саваном прошлого, безмолвны, отстранённы, укоряющи.
Странник всё ещё наблюдал, как в лице сидящего напротив медленно стирается напускное спокойствие, порождаемое, наверное, привычкой или каким-то заученным приёмом, после слов, сама горечь которых обличали в их произнесшем некую ущербность, тягу к мерзостям жизни. Всего лишь из-за одного, абсолютно естественного, и, казалось бы, такого тривиального слова, видимое разделилось в сознании созерцавшего и вот уже далекие дни вновь вьявь предстали перед ним, будто и не уходили никуда (как полагают некоторые), с их простодушными радостями. Подстриженный газон в мягких майских сумерках, памятная рощица сирени в Раундтауне, лилово-белая, благоухающие гибкие соглядатаи подглядывают за игрой, но более интересуются шарами, что медленно прокатываются по лужайке или, столкнувшись, замирают. А в отдалении, у сереющей протоки, где временами движется вода в задумчивой ирригации, можешь различить и остальных, как некое благоухающее сестринство: Флоя, Этти, Тайни и их смуглая, такая влекущая (уж не знаю чем) подружка – Наша леди Вишенка, на ухо нацеплена очаровательная парочка их, так восхитительно подчеркивая прохладой терпких ягод неощутимое тепло кожи. Мальчонка лет четырёх-пяти, в бумазее (пора цветения, но порадует добрый очаг, где уж загодя составлены кастрюльки) стоит над протокой в охранительном кольце их девичьих ласковых рук. Он чуть хмурится, точь-в-точь как сейчас этот вот юноша, со слишком, пожалуй, осознанным наслаждением опастностью, но порой непроизвольно поглядывает туда, откуда – из беседочки, в ограде из цветов, следит за ним мать, с лёгкой тенью отстраненности или упрёка (alles Verganfgliche) в её довольном взоре.
