— И Длинный Джон Феннинг тоже здесь, — сказал Джон Уайз Нолан, — во всю натуральную величину.
Высокая фигура Длинного Джона Феннинга заполняла собой всю дверь.
— Добрый день, господин главный инспектор, — произнес Мартин Каннингем, и все остановились для обмена приветствиями.
Длинный Джон феннинг не освободил им проход. Резким движением он вынул изо рта большую сигару, и его круглые глаза пронзительно окинули их умным и хищным взглядом.
— Сенаторы Рима продолжают предаваться мирной беседе? — проговорил он звучно и насмешливо, обращаясь к младшему муниципальному секретарю.
Устроили там адские баталии, заговорил с раздражением Джимми Генри, вокруг своего треклятого ирландского языка. Он бы хотел знать, чем занимается распорядитель, когда надо поддерживать порядок в зале заседаний. А старый Барлоу, хранитель жезла, слег из-за своей астмы, жезла на столе нет, сплошной кавардак, нет даже кворума, и сам лорд-мэр Хатчинсон в Лландудно, а маленький Лоркан Шерлок изображает его locum tenens[1040]. Пропади он пропадом, этот язык наших предков.
Длинный Джон Феннинг выпустил изо рта струю дыма.
Мартин Каннингем, покручивая кончик бороды, снова принялся говорить, обращаясь то к главному инспектору, то к младшему муниципальному секретарю, а Джон Уайз Нолан мирно помалкивал.
— А какой это Дигнам? — спросил Длинный Джон феннинг.
Джимми Генри сделал гримасу и потряс в воздухе левой ногой.
— Ох, мои мозоли! — жалобно простонал он. — Пойдемте, бога ради, наверх, чтобы я мог хоть присесть! У-у! Ох-хо-хо! Позвольте!
В сердцах он протиснулся сбоку от Длинного Джона Феннинга и поднялся по лестнице.
— Да, пойдемте наверх, — сказал Мартин Каннингем главному инспектору. — Мне кажется, что вы не знали его, хотя, конечно, возможно.
Мистер Пауэр и Джон Уайз Нолан последовали за ними.
— Он был скромный и честный малый, — поведал Джек Пауэр дюжей спине Длинного Джона Феннинга, которая поднималась навстречу Длинному Джону Феннингу в зеркале.
— Небольшой такой. Дигнам из конторы Ментона, — дополнил Мартин Каннингем.
Длинный Джон Феннинг не мог припомнить его.
В воздухе пронеслось цоканье лошадиных копыт.
— Что это? — спросил Мартин Каннингем.
Все обернулись, где кто стоял. Джон Уайз Нолан снова спустился вниз.
Стоя в прохладной тени прохода, он видел, как кони двигались по Парламент-стрит, сбруя и лоснящиеся бабки поблескивали на солнце. Весело, не спеша, они проследовали мимо под его холодным недружелюбным взглядом.
Впереди скакали, впереди на седлах мерно подскакивали форейторы.
— Так что это там? — спросил Мартин Каннингем, когда они снова начали подниматься.
— Лорд-наместник и генерал-губернатор Ирландии, — отвечал Джон Уайз Нолан с нижней ступеньки.
Когда они шли по толстому ковру, Бык Маллиган, прикрывшись своей панамой, шепнул Хейнсу:
— Брат Парнелла. Вон в том углу.
Они выбрали маленький столик у окна, напротив человека с вытянутым лицом, борода и пристальный взгляд которого нависали над шахматной доской.
— Вот это он? — спросил Хейнс, поворачиваясь на своем сиденье.
— Да, — ответил Маллиган. — Это Джон Хауард, его брат, наш городской церемониймейстер.
Джон Хауард Парнелл спокойно передвинул белого слона и снова поднес грязноватый коготь ко лбу, где он и остался неподвижно.
Через мгновение из-под его заслона глаза его бросили на противника быстрый, неуловимо сверкнувший взгляд и вновь устремились на критический участок доски.
— Мне кофе по-венски, — сказал Хейнс официантке.
— Два кофе по-венски, — сказал Маллиган. — И еще принесите нам масло, булочки и каких-нибудь пирожных.
Когда она удалилась, он со смехом сказал:
— Мы тут говорим, что ДХК значит дрянной холодный кофе. Да, но вы упустили Дедаловы речи о «Гамлете».
Хейнс раскрыл свою свежеприобретенную книгу.
— Мне очень жаль, — сказал он. — Шекспир — это благодатная почва для тех умов, что утратили равновесие.
Одноногий матрос, приблизившись к Нельсон-стрит, 14, рявкнул:
— Англия ждет …
Лимонный жилет Быка Маллигана весело всколыхнулся от смеха.
— Вам стоит на него посмотреть, — сказал он, — когда его тело утрачивает равновесие. Я его называю Энгус-Скиталец.
— Я уверен, у него есть какая-то idee fixe, — сказал Хейнс, задумчиво пощипывая подбородок большим и указательным пальцами. — И я раздумываю, в чем бы она могла быть. У таких людей она всегда есть.
Бык Маллиган с серьезным выражением наклонился к нему через стол.
— Ему свихнули мозги, — заявил он, — картинами адских мук[1041]. И теперь ему уж никогда не достичь эллинской ноты. Той ноты, что, из всех наших поэтов, была у одного Суинберна, «и смерти белизна и алое рожденье едино суть»[1042].
Вот в чем его трагедия. Ему никогда не стать поэтом. Радость творчества…
— Вечные мучения, — произнес Хейнс, учтиво кивая, — да, я понимаю.
Сегодня утром я его слегка попытал на тему о вере. Я видел, у него засело что-то в уме. Все это довольно любопытно, потому что в Вене профессор Покорный из этого делает любопытные выводы[1043].
Бык Маллиган, заметив бдительным оком приближение официантки, помог ей освободить поднос.
— В древнеирландском мифе ему не найти даже намека на ад, — промолвил Хейнс, оказавшись между бодрящих чаш. — Похоже, что там нет и нравственной идеи, нет чувства судьбы, возмездия. Довольно странно, что у него именно такая idee fixe. Он как-нибудь участвует в вашем литературном движении?
Ловким жестом он запустил сбоку в чашку два куска сахара сквозь слой взбитых сливок. Бык Маллиган разрезал еще горячую булочку и намазал маслом дышащую парком мякоть. С большим аппетитом он основательно откусил от нее.
— Десять лет, — со смехом проговорил он, жуя. — Вот через столько он что-нибудь напишет.
— Довольно изрядный срок, — сказал Хейнс, задумчиво подняв ложечку. — И все же я не удивлюсь, если ему удастся, в конце концов.
Он снял и отведал ложечку с макушки белокремовой шапки на своей чашке.
— Надеюсь, что это настоящие ирландские сливки, — снисходительно произнес он. — Я не люблю быть объектом надувательства.
Легкий кораблик, скомканный бумажный листок, Илия, плыл рядом с бортами больших и малых судов, посреди архипелага пробок, минуя Нью-Воппинг-стрит, на восток, мимо парома Бенсона и рядом с трехмачтовой шхуной «Роузвин», шедшей из Бриджуотера с грузом кирпичей.
Альмидано Артифони миновал Холлс-стрит, потом двор Сьюэлла. Позади него Кэшел Бойл О'Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл, с болтающейся на руке плащезонтростью, далеко обошел фонарный столб перед домом мистера Лоу Смита и, перейдя улицу, зашагал по Меррион-Сквер. Поодаль, позади него, слепой юноша выстукивал свой путь вдоль ограды университетского парка.
Кэшел Бойл О'Коннор Фицморис Тисделл Фаррелл дошел до приветливых витрин мистера Льюиса Вернера, затем повернул и пошел обратно по Меррион-сквер, с болтающеюся на руке плащезонтростью.
На углу дома Уайльда[1044] он задержался, насупился на имя Илии, возвещаемое на стене Метрополитен-холла, затем на дальний газон герцогской усадьбы.
Его монокль насупленно блеснул на солнце. Оскалив крысиные зубы, он пробормотал:
— Coactus volui[1045].
И зашагал дальше, в сторону Клэр-стрит, пережевывая свои смелые слова.
Когда он вышагивал мимо окон мистера Блума, дантиста, его плащ, болтаясь, резко сбил в сторону тоненькую постукивавшую тросточку и повлекся дальше, хлестнув по хилому телу. Слепой юноша повернул вслед прохожему свое болезненное лицо.
