Ворота в ограде резиденции распахнулись, открывая проезд кавалькаде вице-короля.
— Один к одному, — сказал Ленехан, вернувшись. — Я там натолкнулся на Бэнтама Лайонса, он ставил на какую-то пропащую клячу, кто-то ему подсказал, у которой ни малейшего шанса. Нам вот сюда.
Они поднялись по ступеням и прошли через пассаж Мерчент-сарч.
Темноспинная фигура перебирала книги на лотке уличного торговца.
— А вот и он, — заметил Ленехан.
— Интересно, что он покупает, — сказал Маккой, оглядываясь назад.
— «Леопольде, или История заблумшей души», — сказал Ленехан.
— Он просто помешан на распродажах, — сказал Маккой. — На днях мы шли с ним по Лиффи-стрит, и он купил книгу у какого-то старика за два шиллинга.
Так в этой книге одни гравюры стоили вдвое, там звезды, луна, кометы с хвостами. Что-то насчет астрономии.
Ленехан рассмеялся.
— Сейчас вот я вам одну историйку про хвосты комет, — посулил он. — Выйдемте-ка на солнышко.
Они прошли по чугунному мосту и направились по набережной Веллингтона вдоль парапета.
Юный Патрик Алоизиус Дигнам вышел из мясной лавки Мангана, бывшей Ференбаха, неся полтора фунта свиных котлет.
— Устраивали шикарный прием в Гленкри, в колонии для малолетних, — с живостью начал Ленехан. — Знаете, этот ежегодный банкет. По полной парадной форме. Присутствовали и лорд-мэр, тогда это был Вэл Диллон, и сэр Чарльз Камерон, Дэн Доусон говорил речь, а потом был концерт. Бартелл д'Арси пел и Бен Доллард…
— Я знаю, — прервал его Маккой. — Моя дражайшая пела там один раз.
— В самом деле? — сказал Ленехан.
Табличка «Сдаются квартиры без мебели» снова появилась на оконной раме номера 7 по Экклс-стрит.
Он замолк на мгновение, но тут же разразился отрывистым смехом.
— Да нет, дайте мне рассказать, — снова принялся он. — Делахант с Кэмден-стрит обеспечил весь стол, а ваш покорнейший был за главного виночерпия. Блум тоже там был со своей женой. Выпивки хоть залейся — портвейн, и херес, и кюрасо, и уж мы всему там воздали честь. Разгулялись на славу. От жидкостей — к твердым телам. Холодный филей навалом, паштеты…
— Я знаю, — сказал Маккой. — В тот год, когда моя дражайшая там была…
Ленехан с большим жаром обнял его под локоть.
— Да нет, дайте мне рассказать, — повторил он. — После всей этой увеселительности мы еще устроили легкий полночный завтрак, и когда мы отчалили, то уж было времени хренадцатый час того утра что после ночи.
Домой возвращались в дивную зимнюю ночь через гору Фезербед. Блум и Крис Каллинан были на одной стороне кареты, а я с его женой — на другой. Мы там принялись распевать квартеты, дуэты: Взгляни, уж первый луч зари[1009]. А она изрядно нагрузилась тем делахантовым портвейном. И каждый раз, как эту чертову колымагу тряхнет, она валится прямо на меня. Недурная забава! У ней роскошная парочка, дай ей бог. Во-от такие.
Округлив ладони, он отставил их на целый локоть перед собой, наморщил лоб:
— А я снизу все подтыкал под ней плед и без конца на ней поправлял боа.
Улавливаете, о чем я?
Руки его рисовали в воздухе полные округлости. От удовольствия он крепко зажмурился, всем телом подался вперед и нежно присвистнул.
— Одним словом, мальчик стоял навытяжку, — сказал он со вздохом. — А она кобылка норовистая, это точно. Блум между тем все показывал Крису Каллинану и кучеру разные звезды и кометы на небесах: вот тут большая медведица, и Геркулес, и дракон, и всякая прочая дребедень. Но я-то, можно сказать, совсем затерялся в млечном пути. Он знает их все наперечет, я клянусь. Наконец, она высмотрела где-то у черта на куличках самую махонькую-малюсенькую. И спрашивает: А вот это, Польди, какая звездочка ?
Приперла Блума в угол, ничего не попишешь. Это вон та, что ли? говорит Крис Каллинан, да, это так себе, маленький тычок в черноте . Ну, тут уж он попал в точку.
Ленехан остановился и прислонился к парапету, захлебываясь от тихого смеха.
— Ох, не могу, — задыхался он.
Бледное лицо Маккоя, на миг улыбнувшись, приняло строгое выражение.
Ленехан зашагал дальше. Он приподнял свою капитанку и быстрым движением почесал затылок. Под ярким солнцем он искоса бросил взгляд на Маккоя.
— Блум — человек знающий и культурный, — произнес он серьезно. — Это не какой-нибудь простофиля с улицы… понимаете… Наш старина Блум, в нем где-то чувствуется артист.
Мистер Блум лениво переворачивал страницы «Потрясающих разоблачений Марии Монк»[1010], потом «Шедевра» Аристотеля. Нелепый шрифт, крючковатый.
Цветные вклейки: младенцы клубком в кроваво-красных утробах, напоминают свежую бычью печень на бойне. Вот в эту самую минуту их множество таких во всем мире. И все тычутся головенками, хотят выйти оттуда. Каждую минуту рождается где-нибудь младенец. Миссис Пьюрфой.
Он отложил обе книжки и глянул на третью: «Истории из гетто», Леопольд фон Захер-Мазох.
— Эту я читал, — сказал он, отодвигая ее.
Торговец шлепнул на прилавок два томика.
— Вот энти славная парочка, — посулил он.
Через прилавок разило луком из его гнилозубого рта. Он наклонился, набрал стопку других книг, прижал их к своей расстегнутой жилетке и унес за грязную занавеску.
На мосту О'Коннелла многочисленные лица могли наблюдать внушительную осанку и живописный наряд мистера Дэниса Дж. Маджинни, учителя танцев и пр.
Мистер Блум, оставшись один, оглядел названия книг. «Прекрасные мучительницы», Джеймс Лавберч. Розголюб. Понятно, какого это сорта. Была у меня? Да.
Он раскрыл книгу. Кажется, та самая.
Женский голос за грязной занавеской. Послушаем. Мужчина.
Нет, ей такое не очень нравится. И уже приносил.
Он прочитал другое название: «Прелести греха». Пожалуй, более в ее вкусе. Давай посмотрим.
Раскрыв наугад, он прочел:
— И все эти доллары, которыми осыпал ее муж, она тратила в магазинах на роскошные платья и самые разорительные безделушки. Ради него! Ради Рауля!
Да. То что нужно. Еще посмотрим.
— Их губы слились в жадном и сладострастном поцелуе, а руки его ласкали ее пышные формы под легким дезабилье .
Да. Это пойдет. А в конце.
— Вы запоздали, — произнес он хриплым голосом, бросая на нее злобный и подозрительный взгляд .
Стройная красавица сбросила отороченное собольим мехом манто, явив взору свои роскошные плечи и пышно вздымающиеся округлости. Неуловимая улыбка тронула идеальные очертания ее губ, когда она спокойно повернулась к нему .
Мистер Блум перечел еще раз: Стройная красавица …
Теплота мягко охватила его, расслабляя все тело. Тела в сбившихся одеждах податливо уступают; белки глаз наливаются. Его ноздри расширились, вынюхивая добычу. Испаренья умащенных грудей (ради него! ради Рауля! ).
Терпкий луковый пот подмышек. Склизкость рыбьего клея (вздымающиеся округлости !). Ощутить! Сжать! Стиснуть, что только сил! Разящий серой львиный помет!
Молодость! Молодость!
Пожилая особа женского пола, уже давно не первой молодости, покинула здание суда лорда-канцлера и судов королевского, податного и гражданского, прослушав в первом дело о признании невменяемым Поттертона, во втором, в адмиралтейском отделении, в отсутствие одной из сторон — дело об иске владельцев «Леди Кэрнс» к владельцам барки «Мона» и в апелляционном суде — перенос слушания дела Харви против Морской страховой компании[1011].
Клокочущий кашель сотряс воздух в книжной лавке, всколыхнув грязную занавеску. Высунулась седая нечесаная голова хозяина с небритым побагровевшим от кашля лицом. Он грубо прочистил горло и выблевал на пол сгусток. Потом наступил на свою харкотину сапогом, растер подошвой и наклонился, показывая голый череп с венчиком скудной растительности.
