— Американцы другое дело. У них нет языка, который они могли б возродить.

— Что до меня, то я не возражаю против моих завоевателей.

— Потому что вы при них занимаете хорошее положение. Вы не труженик. Вы пожинаете плоды работы националистов.

— Пожалуй, вы мне начнете сейчас говорить, что все люди равны, — заметил иронически мистер Фулэм.

— Что же, в этом есть смысл.

— Скорей бессмыслица, дорогой сэр. Наши соотечественники не ведают ничего о Реформации, как они ее называют, и я надеюсь, [это] они пребудут в том же неведении о французской революции.

Мистер Хеффернан вернулся к исходной теме:

— Но им бы заведомо не повредило узнать кой-что о своей собственной стране — о ее традициях, истории, языке!

— Для тех, у кого масса досуга, это может быть и неплохо. Но я, как вам известно, противник всяческих подрывных движений. Наш жребий бесповоротно с Англией.

— Юное поколение с вами не согласно. Мой сын, Пэт, сейчас обучается в Клонлиффе, и как он мне рассказывал, там все семинаристы, а им завтра быть нашими священниками, имеют такие настроения.

— Католическая Церковь, дорогой сэр, никогда не будет подстрекать к мятежу. Но здесь вот с нами один из юного поколения. Пускай он выскажется.

— Я совершенно равнодушен к принципам национализма, — сказал Стивен. — У меня достаточная личная свобода.

— И вы не чувствуете никакого долга перед родиной, никакой любви к ней? — вопросил мистер Хеффернан.

— Честно говоря, нет.

— Но в таком случае вы живете как животное, лишенное разума! — воскликнул мистер Хеффернан.

— Мой собственный разум, — отвечал Стивен, — для меня более интересен, чем вся страна.

— Вы думаете, пожалуй, что ваш разум важней Ирландии!

— Именно так я думаю.

— У вашего крестника странные идеи, мистер Фулэм. Позвольте спросить, это иезуиты вас научили этому?

— Иезуиты научили меня другому — читать и писать.

— Но и религии также?

— Естественно. «Какая польза человеку, если он приобретет целый мир, а душу свою потеряет?»[8]

— Никакой пользы, безусловно. Это совершенно так. Но человечество предъявляет требования к нам. У нас есть долг по отношению к ближнему. Мы восприняли заповедь любви.

— Да-да, я это слышу каждое Рождество, — молвил Стивен. Мистер Фулэм рассмеялся на это, но мистер Хеффернан был уязвлен.

— Возможно, я прочел меньше, чем вы, мистер Фулэм, и даже меньше, чем вы, молодой человек, но я верю, что благороднейшее чувство любви у человека, после любви к Богу, это любовь к родине.

— Иисус был другого мнения, чем вы, мистер Хеффернан, — сказал Стивен.

— Вы произносите очень дерзкие речи, молодой человек, — произнес мистер Хеффернан тоном неодобрения.

— Я не боюсь высказываться открыто, — отвечал Стивен, — даже по поводу приходских священников.

— Вы еще слишком молоды, чтобы поминать Имя Святое с такой легкостью.

— Я не богохульствую. Я сказал то, что хотел сказать. Идеал, который Иисус открывает человечеству, — это идеал отрешенности, чистоты и одиночества; идеал, который предлагаете вы, — это идеал мщения, страстей и поглощенности мирскими делами.

— Мне кажется, Стивен прав, — произнесла мисс Хауард.

— Я хорошо вижу, — сказал мистер Фулэм, — к чему ведут эти все движения.

— Но ведь невозможно, чтобы мы все вели жизнь отшельников! — воскликнул в отчаянии мистер Хеффернан.

— Мы можем примирить между собой оба образа жизни, если изберем путь добрых католиков, исполняя сначала наш долг пред Богом, а затем обязанности нашего положения в жизни сей, — сказал мистер Фулэм, с удовлетворением напирая на последнюю часть фразы.

— Вы можете быть патриотом, мистер Хеффернан, — сказал Стивен, — не обвиняя при этом в безбожии тех, у кого другие взгляды.

— Но я вовсе не обвинял…

— Хорошо-хорошо, — благодушно произнес мистер Фулэм, — мы все понимаем друг друга.

Эта небольшая перепалка доставила удовольствие Стивену; для него было приятным упражнением направить артиллерию ортодоксии на строй ортодоксов и поглядеть, как он держится под огнем. Мистер Хеффернан казался ему типичным ирландцем-провинциалом: категоричный и боязливый, сентиментальный и злобствующий, идеалист в речах и реалист в поведении. Труднее было понять мистера Фулэма. Его восхваления ирландского крестьянина полны были ярого патернализма, за истовой приверженностью к Церкви крылась приверженность к феодальным привилегиям и природная покорность той силе, в которой он видел источник этих привилегий. Он любил внедрять свои аристократические взгляды в живом стиле:

— Послушайте, мистер Такой-то, вы ведь по ярмарочным дням закупаете в городе скотинку?

— Да.

— А потом заходите[9] бега и там ставите на лошадок, какие вам приглянутся?

— Ваша правда.

— И вы гордитесь, что смыслите кой-что в скачках и в беговой породе?

— Должен признаться.

— Так как же вы тогда говорите, что у людей нет аристократической породы, если у животных она, сами знаете, имеется?

Гордость мистера Фулэма была гордостью бюргера под тяжким дорогим балдахином, который он соорудил [воздвиг] и любовно содержал. Он питал страсть к феодальному порядку вещей и не желал лучшей участи, чем быть раздавленным им, — извечная тяга человека поклоняющегося, бросается ли он под колесницу Джаггернаута, или со слезами умиления молит Бога искоренить в нем страсти, или же сладко обмирает под властной рукой любовницы. Для человека нижестоящего и с чувствительною душой его милость обернулась бы нестерпимой пыткой ума, но при этом у подателя милости не было бы ни вида самодовольного фарисея, ни фарисейского языка. Его взгляд на человеческие отношения был бы, пожалуй, прогрессивным в те эпохи, когда земля считалась ладьеобразной, и живи он тогда, он мог бы заслужить репутацию самого [мягкосердого] просвещенного из рабовладельцев. Глядя, как старый джентльмен с важностью протягивает мистеру Хеффернану табакерку и тот, запуская туда крупные свои пальцы, волей-неволей умиротворяется, Стивен думал: [к]

— Мой крестный отец — папский посланник в Уэстмите.

Нэш поджидал его у дверей аптеки, и они вместе направились по главной улице к редакции «Икземинера». В окне, поверх коричневой грязной шторы, [была] торчала [мордочка] голова белого фокстерьера, умные глаза коего были единственным признаком жизни в редакции. Послали за мистером Гарви и вскоре получили от него сообщение, чтобы два его визитера следовали в «Гревильский герб». Мистер Гарви обнаружился сидящим в баре; шляпа его была сдвинута с раскрасневшегося лба далеко на затылок. Он был занят тем, что «обхаживал» барменшу, однако при входе посетителей встал и пожал им руки. Затем, по его настоянию, они все уселись пропустить стаканчик. Барменша вновь подверглась «обхаживанию» Гарви, а также и Нэша, однако все оставалось в рамках. Она была девушкой с мягкой манерой обращения и весьма соблазнительной фигурой. Протирая стаканы, она занималась легкой беседой с молодыми людьми, кокетничая и сплетничая; казалось, вся жизнь городка знакома ей как свои пять пальцев. Один-два раза она упрекнула мистера Гарви в ветрености, спросив Стивена, не стыдно ли этакое женатому человеку. Подтвердив ее мнение, Стивен принялся считать пуговки на ее корсаже. Барменша сказала, что Стивен разумный и симпатичный юноша, не какой-нибудь ловелас, и очень мило улыбнулась ему, ловко орудуя салфеткой. Через некоторое время юноши покинули бар, но не прежде чем коснулись пальчиков барменши и приподняли перед нею шляпы.

Мистер Гарви призвал свистом терьера из редакции, и они отправились на прогулку. Он носил тяжелые башмаки и продвигался в них грузно и решительно, стуча по мостовой посохом. Дорога и реальность душного дня расположили его к рассудительности, и он принялся подавать своим спутникам здравые советы старшего.

— В конечном счете, чтоб парню остепениться, вернее женитьбы не придумаешь. Покамест не получил это место, в «Икземинере», я тут погуливал с дружками, попивал малость… Ну, ты знаешь, — адресовался он к Нэшу. — Нэ[ш][10] кивнул.