…черным… желтым… — Здесь Джойс не исправил своей ошибки: траурный цвет в Китае — белый.

…цельность, симметрия и сияние. — Следует обсуждение тезиса Фомы, который Стивен приводил прежде в беседе с ректором (гл. XVIII). Обсуждение весьма близко к беседе с Линчем в «Портрете», но здесь оно дополнительно связывается с идеей эпифании; quidditas — схоластическая категория «чтойности» или «самости» вещи.

…мимо них прошла Эмма. — Эта же сценка — в гл. V «Портрета».

Поелику трогаем — это выражение приписывается Крэнли и в «Портрете».

Крэнли… ковырял в зубах… необычайно тщательно… — навязчивая деталь образа Крэнли также и в «Портрете».

Арно — река, протекающая через Флоренцию.

На углу у Ноблетта… — один из магазинов дублинского кондитера Ноблетта, в центре города, на Грэфтон-стрит.

Отец Батт… намекнул на… вакансии… — предложение Стивену места в колледже не фигурирует в «Портрете», но в жизни подобное предложение Джойсу делалось.

…службу клерком у Гиннесса… — См. выше с. 194 и прим.

…погибнете… от истощения… — Эта и ряд других реплик отца Батта в этой беседе, в «Портрете» произносятся им при другой встрече со Стивеном — в сцене с разжиганием камина.

…иезуиты… в два счета могут тебя устроить. — В «Портрете» Дедал-отец произносит сходные реплики об иезуитах в связи с устройством Стивена в колледж Бельведер, в гл. II.

…хлестать портер… приличное поведение… — Приличным для человека общества было бы взять виски, а не пинту портера.

…не повстречал другой Люси… — Отсыл к некоему эпизоду из недошедшей части романа, который, по контексту, аналогичен эпизоду встречи на пляже, заключающему гл. IV «Портрета» (возможно и то, что этот эпизод в «Портрете» попросту перенесен из «Героя Стивена»). В «Портрете» героиня встречи не названа, и здесь мы узнаем ее имя. С учетом ударной, ключевой роли эпизода в «Портрете» (поздней он же станет ключом и к эп. 13 в «Улиссе»), весьма возможно, что имя несет символический смысл, от lux, свет.

…встречал… промокших Братьев-христиан или полицейских агентов в штатском… — Вновь нарочитое сближение Церкви и полиции. Братья-христиане — организация католиков-мирян, содержавшая сеть дешевых школ для малоимущих сословий. Встреча с Братьями-христианами на берегу — эпизод в гл. IV «Портрета».

Ты… низменная личность… ты непременно вылезешь преподнести мне… пакость. — В связи с этой характеристикой Линча см. прим. к с. 144.

…похабные вонючие преисподние… — Ср. «Портрет художника», с. 29, а также проповедь об аде в гл. III «Портрета». Тема адских мук, первоначально породившая у Стивена — и Джойса — «лихорадочный приступ святости» (свидетельство Стивена в гл. XV), впоследствии стала восприниматься им как одна из самых отталкивающих черт христианской религиозности. Ср. в «Улиссе» реплику Маллигана о Стивене: «Ему свихнули мозги картинами адских мук» (эп. 10).

Не буду служить… — Известная нам часть романа заканчивается уже отмечавшимся лейтмотивом богоборческого освобождения. В «Портрете» финал будет сходным, но будет и существенно обогащен: согласно метафорической концепции этого романа, освобождение является также завершением «внутриутробного развития» художника, вынашивания им самого себя, — и его рождением в мир.

…я за это взялся как следует. — У Джойса родились планы написать Ибсену письмо по-норвежски, что он и исполнил в марте 1901 г.

Первая книга прозы Джойса, выпущенная им в свет, родилась по случаю и по заказу. В июне или июле 1904 г. начинающий литератор получил следующее письмо:

Предложение исходило от одного из лидеров Ирландского литературного возрождения, и начинающий литератор охотно воспользовался случайным шансом. Но в жизни гения, как настаивает Джеймс Джойс, нет места случайности, «все его блуждания — врата открытия». Если же изъясняться не столь возвышенно, то мы скажем, что молодой Джойс сумел превратить случайный шанс в решающую ступень своего писательского становления. На основе малого предложения немедленно вырастает крупный и самостоятельный замысел. Уже в начале июля Константину Каррену, университетскому другу Джойса, пишется такое письмо:

Книга, о которой здесь речь, — «Герой Стивен», бурно писавшийся еще с зимы, но оставшийся тем не менее только неизданной, «виртуальной» прозой. Инициалы в конце письма означают «Стивен Дедал», псевдоним, под которым вскоре появятся и первые «эпиклезы». Эпиклезис — литургический термин, призывание Духа Святого снизойти на Святые Дары, хлеб и вино, и их претворить в Тело и Кровь Христовы. Два вычурных и, казалось бы, абсолютно посторонних слова, эпиклезис и гемиплегия, на поверку сгущенно выражают готовую и очень цельную концепцию художественного замысла. Писатель замышляет цикл рассказов, в которых будет выражена душа Дублина — города, который взгляду художника видится как феномен паралича, полного или одностороннего. И это выражение души средствами искусства, эстетический акт, есть действие высших сил, если угодно, священнодействие, «эпиклезис»: как видим, здесь налицо то самое замещение религии искусством, поставление искусства на место религии, что составляет суть духовного переворота, совершившегося с художником в юности. Заявленная термином литургическая параллель со всей отчетливостью утверждается в общении с братом Станни: «Тебе не кажется, что есть сходство между тайной Мессы и тем, что я пытаюсь делать… претворяя хлеб обыденной жизни в нечто, имеющее собственную и непреходящую жизнь в искусстве (artistic life)?»[148] Другим знаковым словом, столь же наглядно показывающим замену религии Христа религией искусства, служит у Джойса «эпифания».

Писательскому темпераменту Джойса свойствен бурный старт. Невзирая на сложные обстоятельства, на отъезд из страны 9 октября 1904 г., на прекращение публикации цикла после трех первых «эпиклезов», — «Дублинцы» создаются неутомимо, параллельно с «Героем Стивеном»; но если последний постепенно начинает казаться неудачным и не доводится до конца, то «Дублинцы» благополучно достигают завершения. На пути к нему они, однако, также не избегают творческих кризисов.

Первоначально намеченное число «эпиклезов» — десять. Затем это число возрастает до двенадцати; и осенью 1905 г. автор пишет из Триеста лондонскому издателю Гранту Ричардсу, предлагая сборник к изданию: «Моя вторая законченная книга[149] называется «Дублинцы». Это последовательность из двенадцати коротких новелл. Возможно, вы решите, что она может иметь коммерческий успех». В это же время он сообщает брату Станиславу, как видится ему строение сборника: «Рассказы идут в следующем порядке: «Сестры», «Встреча» и еще один[150], — это истории из моего детства; «Пансион», «После гонок» и «Эвелин» — истории из отрочества; «Земля», «Взаимные дополнения» и «Печальное происшествие» — взрослые рассказы; «День плюща в Зале Заседаний», «Мать» и последний рассказ в книге[151] — истории из общественной жизни Дублина. Когда подумаешь, что Дублин служит столицей уже тысячи лет, что это — «второй» город Британской Империи, что он почти втрое больше Венеции, — странным кажется, что ни один художник до сих пор не представил его миру» (письмо от 24 сентября 1905 г.). В своей основе эта простая схема сохранилась и в окончательной форме сборника, в которой он ныне известен нам. В феврале 1906 г. к дюжине добавляется новый рассказ, «Два кавалера», и автор предлагает его прислать издателю, «если только число тринадцать не будит в вас суеверных опасений»; а весьма вскоре, в апреле, возникает еще один рассказ, «Облачко». Место им находится без труда: «Два кавалера» помещаются рядом с «Пансионом», «Облачко» — с «Взаимными дополнениями», поскольку в обоих случаях имеются явственные переклички.