Арахней протянул руку и тут же опустил, словно боясь обжечься.

— Не сейчас, — выдохнул он, отстраняясь. — Я не готов.

— А я готова.

Она взяла его холодную ладонь и прижала к своей щеке. Кожа горела. Его пальцы дрожали.

— Завтра, — сказал он. — Дай мне ещё один день.

Муха глубоко вздохнула.

— Хорошо, — ответила она. — Завтра.

Она задвинула заслонку и полезла на полати.

В избе стало совсем темно. Он молчал, но она чувствовала, что он не спит — так же, как и она. И за этим молчанием стояло то, о чём они оба боялись сказать вслух.

*Сирфида — журчалка, особая группа мух.

(Светлица. Дом Мухи. Ночь)

Гроза пришла внезапно.

Ещё за час до полуночи небо было чистым. Муха лежала на полатях, закутавшись в шаль, и слушала, как Арахней дышит на печи. Ровно, почти неслышно. Выздоровел. Её раненый наконец выздоровел. Успокоившись, она уже стала засыпать, когда за окном полыхнуло.

Белый свет залил комнату на одно безумное мгновение и погас. А через три удара сердца громыхнуло так, что задребезжали стёкла.

Муха подскочила.

Она с детства боялась грозы. Как-то молния ударила в старую берёзу за огородом, и дерево рухнуло, едва не придавив её. Отец тогда сказал: «Гроза — это сила, которую не победить». С тех пор Муха затыкала уши и жмурилась, пережидая удары грома.

Но сейчас она была не одна.

— Арахней? — позвала она шёпотом.

В ответ раздался стук дождя по крыше. Крупные, тяжёлые капли забарабанили по тёсу.

Новый удар. Ближе. Молния разрезала небо на две половинки, и на мгновение комната осветилась как днём: стол, лавка, печь.

Муха не выдержала.

Она перебралась на лежанку, не спрашивая разрешения. Овчины были тёплыми, пахли дымом и Арахнеем. Той неуловимой пряной ноткой, которую она уже запомнила.

— Ты чего?

— Гроза, — ответила она, зарываясь лицом в овчину. — Я боюсь.

Арахней помолчал секунду. Потом подвинулся, освобождая место, и натянул край шкуры на неё.

— Я и не знал, что мухи боятся грозы, — сказал он тихо.

— Только эта муха.

Рядом с ним было тепло, и Муха почувствовала, как дрожь отпускает. Но не до конца.

Гром грохнул снова, прямо над домом. Деревянные стены вздрогнули. Муха вцепилась в рукав его рубахи.

— Не бойся, — сказал Арахней.

Его рука легла поверх её пальцев, сжимавших рукав.

Гроза не утихала. Молнии били одна за другой, и в промежутках между вспышками комната тонула в такой густой тьме так, что Муха переставала видеть даже окно.

Она чувствовала только его.

Дыхание. Запах. Пальцы, которые теперь переплелись с её.

— Арахней, — прошептала она в темноту.

— М?

— Ты помнишь, что обещал?

— Что именно?

— Завтра. Ты сказал «завтра». — Она повернулась к нему, и её губы оказались в паре вершков от его подбородка. — Уже завтра.

На печи было тесно. Муха слышала, как стучит его сердце.

— Муха, — голос Арахнея сел. — Не надо.

— Мы уже столько раз касались друг друга.

— Это ничего не значит. Для проклятия нужен… полный контакт. Желание. Чем сильнее моё желание, тем опаснее я становлюсь.

— Ты меня хочешь?

Долгая пауза. Гром. Ещё раскат. И тихий, почти неслышный выдох:

— Безумно.

Муха почувствовала, как внутри распускается горячий, опасный цветок. Она знала, что рискует. Знала, что в любой момент может умереть, но именно этот риск разжигал её желание.

— Тогда сделай это, — сказала она. — Я разрешаю.

— Нет.

— Арахней.

— Я не могу, — его голос дрогнул. — Я не вынесу этого ещё раз.

Она нащупала его лицо в темноте. Губы, сухие и неожиданно горячие. Глаза, закрытые, с длинными ресницами, которые дрожали под её пальцами.

— Ты не убьёшь меня, — прошептала она. — Я верю.

— Но я не верю.

— А я верю за нас двоих.

Она поцеловала его первой.

Потому что если ждать, пока он решится, то можно прождать ещё триста лет. Её губы нашли его губы в темноте, и это было неловко, по-детски, в первый раз в жизни. Но она не умела иначе. Она просто прижалась ртом к его рту и замерла.

Арахней застыл. Его руки легли ей на спину осторожно, будто гладили паутину.

— Дыши, — выдохнул он ей в губы. — Дыши, Муха.

Она выдохнула. И почувствовала, как его язык касается её губ. И от этого лёгкого, почти невесомого касания всё тело словно пронзило молнией.

«Так вот каково это», — подумала она. «Касаться того, кто может тебя убить».

Арахней отстранился.

— Остановись, — попросил он. — Пожалуйста.

Она услышала в его голосе то, чего не ожидала. Не вожделение, а страх. Не за себя, за неё. Триста лет он был чудовищем, к которому никто не смел приблизиться. Триста лет он просыпался в одиночестве, зная, что любое его желание несёт смерть. И вот появилась та, что не боится. Но оказалось, что больше неё боится он сам.

— Просто доверься мне, — сказала Муха и снова поцеловала его.

На этот раз он ответил.

Гроза бушевала снаружи, но внутри, в старом домике на окраине, расцветал свой маленький мир. Овчина сползла на пол, но для Мухи существовало только его тело, прижавшееся к ней, осторожное, будто он боялся сломать её одним движением.

Его руки скользили по её спине, по плечам, по животу, оставляя за собой дорожки мурашек. Каждое прикосновение было вопросом: «Можно?» Каждый поцелуй — проверкой: «Ты здесь? Ты жива?»

— Я здесь, — шептала она в ответ. — Я жива.

Когда он коснулся её груди, Муха судорожно вдохнула тёплый воздух, пахнущий потом и мёдом. Пальцы у него были длинные, непривычно длинные для мужчины, и они обхватывали её так, будто она была сделана из шёлка.

— Продолжай.

Дальше было то, что трудно описать словами. Теснота печной лежанки, где двое взрослых людей едва помещались. Жар от трубы, смешивающийся с жаром их тел. Вспышки молний, на миг выхватывающие из тьмы её растрёпанные волосы, его бледное лицо, её губы, прикушенные от напряжения, его глаза, чёрные, как сама ночь.

— Муха, — простонал он, когда их бёдра соприкоснулись, и она почувствовала его желание — твёрдое, горячее, нетерпеливое. — Муха, если мы пойдём дальше…

— Мы пойдём.

— Почему ты не боишься?

Она посмотрела на него в упор. Было темно, но она знала, что он видит её.

— Потому что умереть от любви лучше, чем состариться одной.

Он закрыл глаза. Его дыхание стало прерывистым.

Молния осветила комнату, и в этот миг Муха увидела его лицо, искажённое борьбой. Страшное. Красивое.

— Да, — прошептала она.

Когда он вошёл в неё, Муха вскрикнула. Внутри словно разорвалась серебряная нить. По всему телу прошла волна, одновременно сладкая и пугающая. Глаза заволокло тьмой, на секунду она перестала видеть, слышать, дышать, только чувствовала его пульс, его тяжесть, его руки, вцепившиеся в её бёдра с такой силой, словно он пытался оставить печать.

— Не останавливайся.

Он начал двигаться. Каждое движение было осторожным, но потом ритм участился. Осторожность исчезла, и осталось только животное, первобытное, то, что древнее проклятий и магии — двое в темноте, сплетённые в одно.

Муха вцепилась в его плечи, чувствуя дрожь его тела. Гроза за окном стала частью их. Каждый раскат грома отзывался в ней спазмом, каждая молния высвечивала его серебристые шрамы.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Прости.

— Не за что извиняться.

Она кончила неожиданно для себя, в тот момент, когда молния ударила совсем рядом. Дом задрожал, и ей показалось, что лежанка под ней двигается. Оргазм накрыл её как горячая волна, которая подхватила и понесла, не спрашивая куда.

Арахней почувствовал, как она сжалась, и это стало последней каплей. Он поднял голову, глухо застонал и излился в неё, содрогаясь всем телом.