«Я взяла тебе сушеную алычу».

«Настя! Зачем же ты тратишься…»

«Мам, даже слушать не буду. Отправлю в постомат, сходишь потом, Аня с кассы поможет тебе забрать».

«Хорошо, сколько я тебе должна?»

«Крепкие объятия, как приеду».

«Я тысячу перешлю, значит! Перестань, вам там деньги тоже нужны».

«Ну мама!»

Такие «заботливые ссоры» продолжались вечерами напролет, и Бурлакаев, устав от людей, слепо таращился в телевизор и против воли слушал их беседы. Со второй женой они впервые задумались о детях – и ладно, что в бедности, но воспитают как-то, поставят на ноги. Все так живут. Любви в них было много, и оба чувствовали, что душат ею друг друга, убрать бы ее куда-то, перелить… В прошлом браке Толик боялся, что жена забеременеет, и он начнет виниться заодно и перед дочерью (а вдруг перед сыном?..), а тут захотелось, и ничего. Ездили по врачам, жена нашла какую-то бабку, которая отливала проклятия воском.

Ребенок не родился.

«Экология», – жена выкуривала длинную тонкую сигарету. Кашляла, морщилась, давилась скверным дымом. Тушь под ее глазами размазывалась, застывала синяками, ресницы дрожали. Жена икала от слез. Сигарету позволяла себе одну, и только в «пролеты», когда тесты не полосили, гормоны не поднимались, ребенок не приживался в животе.

Бурлакаев сидел напротив, внимательно слушая ее.

«У всех девок так. Кто по ЭКО бегает, у кого клексан в живот уколами, у кого с генетиком консультации… Только Анька рожает, как выплевывает!»

«И пьет», – слабо возражал Толик.

«Может, и мне начать?» – усмехалась жена.

«Не стоит, – он тянулся через стол, брал ее за руку и гладил пальцами по тыльной стороне ладони. – Родим».

«Ни у кого не получается. Откуда ж дети возьмутся?..»

«Сами собой. Как грибы», – мрачно думал Барклай, вспоминая о разговоре спустя годы. Эти вечера в новой жизни, в сырой и холодной землянке, казались подсмотренными на чужой кухне. Не было с ним такого, не могло быть. Ни морских волн, ни колючего песка в плавках, ни крытых бассейнов, ни даже душных больничных коридоров. Ни жён… Жены.

От слова «родим» она встряхивалась, распрямляла плечи и высмаркивалась в бумажное полотенце. Смотрела в пепельницу почти с ненавистью – жена, наивная и легковерная, жила по выверенному принципу «добро побеждает зло». Не пила, не курила за редким исключением, занималась йогой и ходила в бассейн, не перерабатывала и не нервничала на службе, готовила полезные супы и ела много овощей. Идеальная почти.

Но без ребенка.

Бурлакаев оставался рядом, и все же наступил момент, когда пришлось отступиться. Разговаривали они всё меньше, от его нежности и ласки жена выкручивалась, от подарков отводила глаза. Когда попросила свободы, Толик не удивился, смиренно предложил заняться документами, а она ответила, что не хочет терять его с концами. Связь осталась официальной – два штампа в паспортах, сама жена перебралась к матери за полярный круг. Поначалу присылала анимированные открытки, интересовалась здоровьем, признавалась, что скучает. Обещала навестить, если будет в городе.

Раз прислала Бурлакаеву старую фотографию его родителей – отец и мать в лихие девяностые, молодые, с белыми юными улыбками. У матери на голове «химия», у отца – забавный кепарик. Маленький Толя таскал его в отцовские приезды, не снимая. Кажется, вторая жена нашла снимок у себя на компьютере и оживила, отправила Толику по одному из мессенджеров, который заблокировали месяц спустя.

Гремело на границе, рвалось. Одного из сотрудников в новом Толиковом офисе вот-вот должны были прислать и с почестями проводить в последний путь, а тут видео, и мать с отцом юные и радуются в объятиях друг друга, и никаких лишних пальцев или выскакивающих из-за горизонта рук, чем грешил тогдашний искусственный интеллект…

Толя проигрывал анимацию раз за разом. Потом сбросил себе на почту, на жесткий диск, на флешку с фильмами. Переслал отцу.

Тот долго не отвечал, чтобы затем прислать смс-ку: «эТО КАК????» И вопросительных знаков понаставил столько, что часть из них пришла вторым сообщением. Толик, который и сам бродил по холостяцкой квартире, не находя себе угла, перезвонил отцу.

Тот плакал. Это было впервые, когда он слышал отца плачущим.

А пока Бурлакаев приходил в себя после расставания: увлекался новой работой, ухаживал за новой женщиной. Она не то чтобы сильно нравилась ему, просто не хотелось одиночества. Ходили в кино, смотрели глупые несмешные комедии, она перебрасывала ему книги о любви с самиздатовских платформ, он их не читал. Распробовал «сибирские пельмени» из зеленого пакета, подумывал завести собаку, чтобы гулять туманным утром или в ночной дождь, брал переработки и копил деньги. Жил теперь ближе к Уралу, приморская аренда для Толика оказалась слишком дорогой.

Отец позвонил вне праздника – это было странно. И плохо. Толик так долго смотрел на экран и крутил телефон в пальцах, что отец успел сбросить. Пришлось перезванивать:

«Прыедь», – сказал отец коротко, одышкой свистя в трубке.

«Завтра», – ответил Толик.

«Нет. Дела закончи и прыезжай».

Значит, насовсем. Толик не противился – все чаще, просыпаясь по утрам и чистя зубы, он сплевывал ментолово-кровяную слюну в ванну и думал о старости отца. Тот не захочет переезжать к сыну, ни за что. Оставить дом, материнскую могилу, домашнюю птицу? Немыслимо. Никаких приютов для стариков, никаких сиделок – отец ненавидел просить о помощи, и принимать ее тоже не умел. Что с ним сделаешь? Толик все думал над этим, но решения не находил, крутил в голове ежедневным утренним ритуалом.

Мать представлялась ему маленькой связующей шестеренкой, которая, вопреки здравому смыслу и законам физики, смертью своей разладила весь механизм – пусть они и общались немного, но все же именно ее существование и делало из них, разных, семью. Теперь отец крутился по отдельности, Толя – в другой стороне. Даже столкнувшись, они бы скорее заклинили, чем начали общий ход.

И вот уже сумка с вещами, и разорванная связь с новой женщиной, и закопченный вокзал с запахом жирных пирожков, и проводница с прозрачными глазами, и дорога, и редкие ельники за окном, и деревни в печном дыму… Бурлакаев не спал. Выходил в тамбур, курил, по-детски прячась от проводницы, она грозила пальцем. Сидел, не застилая белья, и вслушивался в храп соседа, как в отцовское дыхание сквозь сотни километров.

Представлял, как они встретятся. Обрадуется ли отец? Наведут ли они общий быт? Позволит ли отцовское состояние Бурлакаеву работать, или придется выживать двоим на старикову пенсию?..

Работать получилось, но из дома. В частный сектор как раз провели беспроводной интернет, и Толик занимался документами по ночам или в те часы, когда отец сидел на крыльце и молчал. А пока была неизвестность и пустота, оторванность от привычной жизни и – тоска. Прежде Бурлакаев не подпускал ее к себе, не любил горевать по прошлому. А сейчас прощался, и надо было эту ночь в поезде как-то пережить.

Отец ждал его на деревянных ступеньках, опершись на клюку слабой рукой. Худой, с широким, будто беременным животом, с истощенным кривым лицом… Бурлакаев заметил его издали и остановился, не спеша окликать. Шагнул в сторону, в кусты белой сирени у чужого участка.

Понял, что отец не проживет долго. И тогда Бурлакаева вместо отчаяния, или боли, или смирения одолела вдруг благодарность – отец почуял скорую кончину и позвал сына, чтобы провести вместе последние дни.

«За-ахади, – каркнул тот в пустоту. – Гостем будешь».

…В дверь землянки постучали. Там, на улице, хлестало дождем, и тряпка у порога намокла, от нее тянуло подвальной сыростью. Барклай сидел при зажжённой лучине и, спустив очки на кончик носа, без цели обстругивал крепкую палку. Безделушка, чепуха – лишь бы занять руки.

В Низине не осталось детей младше пяти или шести лет. Они попросту не рождались.

«Так биобомба, куда денесся, – важно говорил Пивич. – Кастрировали нас, и дело с концом. А гуманоиды препарируют теперь, изучают. Конечно, когда б им столько материалу-то подвернулось…»