Кирка, конечно, увязался вслед за ним. Вихрастый, большеротый, неунывающий – в десять лет это почти обязательные качества. Шел на два, три шага позади, не отставал. За гробом тянулись люди. Барклай знал, что Киркина мать тоже идет со всеми, не из желания проститься с Еленой, а чтобы приглядеть за сыном, потому и не говорил с мальчишкой. Мать не высказывалась против того, чтобы чужой мужик общался с ее сыном, но смотрела затравленно, с тоской. Барклай принимал ее взгляд, понимал его. Держался поодаль.

Кирка шепнул:

– Самолет, дядь Барклай!..

Тот посмотрел, куда указывал мальчик, и подумал, что в том, как люди глядят в небо, всегда есть что-то наивно-детское, как неизбывная вера в чудо. Или спасение, которого Барклай не искал.

Нет, он сам решил остаться внутри периметра и с той поры, кажется, ни разу об этом не пожалел.

Самолет тянулся в голубой выси, так далеко, что казался отсюда лишь сошкой. Люди летят. Такие же люди, просто не прожившие Первого дня, с любопытством прочитавшие о нем в телеграме и вернувшиеся к своим делам. Виден ли им сверху кривой контур бетонного забора? Знают ли об оставшихся внутри низовцах, похожих на тараканов в банке? Помнят ли вообще про взрыв десятилетней давности?..

Барклай скосил глаза на Кирку. Тот улыбался от уха до уха, припрыгивал от радости. Махал самолету рукой.

Тот скрылся в слоистых облаках.

Барклай оглянулся на людей – на погост отправились единицы, многие остались у крайнего дома. Анна тоже не пошла. Она помогла матери поймать Малую и сейчас вела ту за руку к дому. Так же, как водила ее десять лет назад в школу, чтобы потом ехать на работу в библиотеку.

Школы больше не было, библиотеки тоже.

В первый год Барклай почти не помнил Анну, строил землянку, занимался запасами. Мать Анны тогда только начала хромать. Она сама вела хозяйство, ухаживала за единственной коровой Весной. И если Малая целыми днями носилась по двору, то Анна пропадала у обрушенной библиотеки. Доставала из-под завалов книги, складывала их на тележку и везла в Низину. Реставрировала как могла: высушивала у печки, придавливала бревнами в сарае.

Барклай как-то заметил ее в пустом городе посреди дороги: Анна не позволила себе сесть на тележку, скорчилась, как от боли, прямо на асфальте в толстом слое пыли. Она уставала, но работа зависела от нее одной. Сгорбленные плечи, бескровное пресное лицо без слезинки, как слепое.

Не решился приблизиться. А следующим утром, с рассветом подошел к ее дому, увидел, как Анна выкатывает тележку за забор, и просто направился в Усть-Саракташ рядом с ней. Она глянула с усмешкой:

«Зря. Ничего ценного, просто книжки ношу».

«Знаю. Но ведь и детей учить надо, а как же это делать будут, если ни книжек, ни учебников не осталось почти…»

С того дня на разбор завалов они часто ходили вместе. Барклай охранял ее – в то время многие еще не перебрались в частный сектор, особенно с окраин, где дома пострадали меньше. Волок на спине томики стихов Пушкина и детективов Незнанского, эссе Зонтаг или прозу Юзефовича. О каждой книге Анна могла говорить часами, но все чаще не тревожила руины словом.

Прошли месяцы, прежде чем они с Барклаем стали общаться как друзья.

Один из стариков, что тащил гроб на плече, выдохся – закашлялся, остановился, сипло выкрикнул и вскинул руку. Барклай сменил его. Люди пошли дальше, старик остался на тропинке. За него не волновались – грибные дети очаровывали только женщин.

Истощенный старик был им ни к чему.

На полпути процессию догнал Пивич – встал за Барклаем, чисто для порядка подставил плечо под доску. Спросил:

– Чё я пропустил?

– Да чего тут пропустишь, – ответил Барклай. – Несем.

И все. Вся жизнь Елены: переезд ее в чужой дом из панельки, пострадавшей от взрыва биологической бомбы; оставленные за чертой дети, которые и не знали даже, что грибное существо выпило из их матери жизнь, – все сошлось в этом простом и будничном «несем».

Надрывался ребенок. Скользили над зеленеющими макушками облака. Сменялись мужики, устав не от веса даже, а от осознания, что вновь несут закапывать нестарую еще, совсем недавно полную сил женщину.

У разрытой могилы не стали прощаться. Сгребли цветы в сторону, и Барклай, как самый несуеверный, достал ребенка из коробки, задержал в ладонях. Тот, пухлый и недовольный, с силой в руках, был одет в застиранный комбинезон – чью-то ношеную вещицу. По людям прокатился тот же ропот, что уже слышался сегодня много раз:

– И зачем же как настоящего одевать…

Барклай сорвал детский комбинезон. Подошел к гробу, потянул за саван, и тут же мелькнула соседка, схватила за локоть. Лицо ее, распухшее от рыданий и злобы, расползлось во все стороны.

– Не к телу! В ноги это положи.

– Орать будет. Ты гроб заколотишь, из которого голос человечий кричит?..

– Нету в нем ничё человеческого, – нахохлился Пивич. Он был с похмелья, в до того измятой рубашке, что она казалась мала. Весь в опилках, как лешак, Пивич шмыгал широким носом и почесывал загорелые обвислые щеки.

– А раз нету ничего, так идите и жгите, – Барклай протянул младенца, Пивич с соседкой отшатнулись. – Нет? Тогда не мешайте.

Он отогнул саван, расстегнул длинное платье, обнажив старый застиранный бюстгальтер. Люди отвернулись, забормотали. Барклай положил детское тельце на Еленину грудь, и младенец затих, заворчал утробно, завозился. Мало что можно было взять с ее мертвого тела, но на время, пока Елену будут хоронить, тишины хватит.

Забили гвоздями. Бросили по горсти земли. Закопали.

Никто о ребенке не жалел. Знали, что гроб сгниет в сырой земле, через него протянутся нити-гифы и новый младенец покажется на палой листве и заголосит пуще прежнего…

В конце, не сдержавшись, соседка кинулась на крест – им примерялись, куда бы вбить так, чтобы не покосился после просадки земли. Завыла, схватилась за него, пудовый, неподъемный, и с легкостью метнула в кусты дикого шиповника.

– Хватит! – заорала чужим голосом. – Замолчите!

И сюда доносился плач десятков, если не сотен, младенцев. Он был негромкий, привычный почти, и Барклай до поры его не замечал. Слабый ветер в листве, стрекот кузнечиков, тяжелое дыхание мужиков, что закапывали Елену быстро, пока паразит ее не начал глотку драть… Чем детский плач отличался от других лесных и человеческих звуков? Да ничем.

Но соседка все кричала. Ее попытались взять за плечи – она отбросила помощника, и крик ее перешел в рык, захлебнулся в рыданиях.

– Дичает, – шепнул кто-то и повысил голос: – Дичает! Всё бомбы их, будь они прокляты…

– Угомонись, – посоветовал Пивич. – Горе у бабы, не видишь? Хоронить всегда тяжко. Олеся, Леська, послушай меня…

Барклай с соседом – за ними побежал и Кирка, но его шугнули, чтобы не путался в ногах, – принесли крест обратно. Поставили, прибрали новенький холм. Наверное, Елене уютно было лежать в земле, да еще и с ребенком своим названым. Могила выглядела дырой на фоне августовской лесной пасторали.

Низовцы положили цветы, и коричневый сладкий помидор, пухлый, дольками, и вырезанную из дерева лошадку, и книжицу… Барклай дождался, пока горожане пойдут обратно, и сунул книжку за пазуху. Если Анна увидит, что он бросил томик тут, то расстроится. Пусть лучше книги живут у нее дома, хранят то немногое, что осталось. «Гуманоиды» привозили еду и лекарства, а вот книг у них было не допроситься…

Мужики разошлись, увели соседку.

Сразу раздышалось. Барклай отошел поодаль, встал, напряг слух – не напряг даже, а сосредоточился, заставил себя услышать плач. Кричат, зовут. К младенцам боялись ходить – женщины теперь почти не заглядывали в леса. Барклай собирал обычные грибы и для Анны с ее семьей, и для немощных стариков, и Пивича баловал то подберезовиком, то волнушкой… Пивич не то чтобы боялся нерожденных детей, просто пил по осени больше обычного и не выходил за калитку, не желая сгинуть.

Показалось. Точно показалось, но Барклай все же сделал вид, будто уронил что-то, боком приблизился к свежей могиле с рыже-черной землей, присел, зашарил в траве пальцами. Вновь прислушался.