– Мои какашки, моя яблоня, куда хочу, туда и закапываю! – после чего скрылась в доме, лишив противницу возможности новой атаки.
Да, наша Маня за словом в карман не лезла и обогащала наш семейный словарный запас. До сих пор у нас в ходу некоторые из ее выражений. Например, рассматривая полученные нами подарки, мы их оцениваем по Манечкиной шкале: «Хороший подарок. От кого он? Этого зови в следующий раз, его и покормить не жалко!» Не менее удачна и ее оценка купленных обновок. После долгого разглядывания, вопросов о цене и откель вещь к нам приехала следовал приговор: либо вещь стоящая, и ее по праздникам надевать не стыдно, либо покупка «мимо кассы» и годна только «для сменки».
Маня неплохо разбиралась в людях, подмечала их недостатки и слабости. Мнение свое держала при себе, но по ее поведению всегда можно было определить, как она к человеку относится. Если ей кто-то нравился, то она кормила его на убой, а если расположения не заслужил, то избегала любого угощения. Я ее хорошо понимал. Для того, кто голодал долгие годы войны, еда была самой большой наградой. Если честно, то все в нашей семье к Мане подлизывались, ведь от нее – и только от нее – зависел наш повседневный комфорт. Ее задабривали подарками, она их очень любила и немедленно отвозила дочери Люсе.
Люся была – прелесть! Добродушная, пухленькая, светленькая, глазастенькая и гостеприимная. Она закончила кулинарный техникум и работала поваром в детском саду. Мне не очень нравилось, как она готовит, до мамы ее ей было далеко, и потом она всюду добавляла томатную пасту, которую я терпеть не мог, даже больше, чем гречневую кашу. Люся дважды была замужем и оба раза за одним и тем же дяденькой Женей. Когда Люся встретила его в первый раз, ей исполнилось восемнадцать, а он только-только демобилизовался, отслужив положенные два года. Он много шутил и улыбался, активно и успешно ухаживал за девушками, был смугл, черняв и темпераментен. Блондинка Люся от него млела, в результате чего обнаружила, что беременна уже четвертый месяц. Женя пытался улизнуть, но мой дед вступился за честь соблазненной им девушки и, мягко говоря, склонил молодца к немедленной женитьбе. В качестве свадебного подарка дед устроил жениха лаборантом к себе на кафедру в Горный институт, где тогда служил. Вскоре у молодоженов родился мальчик, сильно похожий внешне на своего папашу, а мой дед выхлопотал для них комнату в коммуналке у метро «ВДНХ».
Шло время, и темпераментный Женя принялся погуливать, сначала слегка, а потом и всерьез. Чтобы его удержать, Люся родила девочку Олечку, но ее расчет не оправдался. Ребенок не только не удержал любвеобильного Женю, но совсем наоборот – спровоцировал его уход на сторону. Бедная Люся страшно переживала. Маня зятя прокляла, а заступник и благодетель мой дед помочь ничем не мог, потому что подвел мотор и сердце отказало, а ему было всего пятьдесят три. Все же кое-что хорошее Женя успел перед разводом сделать. Каким-то образом ему удалось расширить семейный метраж за счет освободившейся соседней комнатки. Не то старушка, в ней жившая, померла, не то дочь ее забрала с собой, переезжая в другой город. Теперь у Люси было две комнаты из четырех. Долго ли, коротко ли, но блудный Женя решил вернуться к деткам и все еще любящей его Люсеньке. Несмотря на бурные протесты тещи, ходок Евгений был прощен и снова принят в семью. Фартовым парнем оказался Женя. Опять он подсуетился – не иначе как в жилконторе работала какая-нибудь его прихехешка, а он-то знал, на какой козе подъехать к слабому полу. Подъехал – и получил все в той же квартире третью комнату. А как вы думаете, кому досталась последняя, четвертая, комната в коммуналке? Ха-ха, нашей Марусе Федоровне! Каким образом? Сейчас узнаете.
Главная бабушка Тата не только ежемесячно выдавала Мане зарплату, но и платила за нее профсоюзные взносы, ибо Маняша более трех десятилетий официально и очень профессионально работала в одной и той же семье домашней работницей. Она была прописана в Татиной квартире, однако как член уважаемой организации, имеющий безупречную репутацию, обладала правом на отдельную личную жилплощадь. Бабуля и об этом позаботилась: она поставила Маню в очередь на ее получение. Сколько лет с тех пор прошло, никто не помнил, и никто не знал, сколько в ней стояло жаждущих получить в пожизненное пользование бесплатный метраж квартирной площади. И вот однажды доставляю я печатную продукцию из почтового ящика с первого этажа на второй, что входило в мои ежедневные обязанности наравне с чисткой зубов и уборкой кровати, и вижу странный листок между «Литературкой» и «Московским комсомольцем». Я уже умел читать, что немедленно и продемонстрировал. «Уведомление», – произнес я и передал бумажку Мане, потому что на ней указывалась ее фамилия. Маня взяла в руки таинственный бумажный клочок, надела очки и попыталась прочесть. С грамотностью у нее сложились не самые близкие отношения: читала она с трудом и по складам, а писала и того хуже. К счастью, Тата вскоре вернулась с очередного министерского заседания и помогла расшифровать загадочное уведомление. В нем было указано, что гражданка такая-то такого-то числа должна явиться по такому-то адресу, имея при себе паспорт и профсоюзный билет, для получения талончика на осмотр жилплощади, за выездом. Я не очень понял, что означает «за выездом», и мне объяснили, что кто-то уже жил на этих квадратных метрах.
– И что, – спросил я, – он теперь будет жить с нашей Маней?
– Да нет, – разъяснила Тата, – он уехал, а на его место может вселиться кто-нибудь другой, например Маня.
– Значит, Манечка от нас уйдет?
– Почему уйдет? Куда? – с угрозой в голосе произнесла бабуля.
– Как куда? – не унимался я. – Уйдет «за выездом».
Маня хранила молчание, трясясь от возбуждения и боясь поверить услышанному.
В назначенный день Тата отправилась вместе с Маней в районную жилищную контору, где они получили талончик на осмотр освободившейся комнаты. Подумать только, свободная жилплощадь оказалась на нашей улице в доме довоенной постройки, естественно в коммуналке, но в сносном состоянии. Конечно, Маня немедленно согласилась. Еще бы! Долгие годы жизни на сундуке в коридоре, когда мимо тебя с шести утра шастают соседи, а потом много лет на узеньком диванчике в узеньком проходе, хоть и без посторонних, но тоже не слишком большая радость. И вдруг в центре столицы в шикарном доме тебе предлагают четырнадцать собственных метров! От такого предложения в советские времена не отказывались. Это тебе не хрущоба в Мнёвниках – это эксклюзив внутри Садового кольца! В общем, Маня комнату получила, прописалась по новому адресу, но новоселье устраивать не стала, потому что переезжать в «хоромы» не собиралась.
Моя гениальная бабуля задумала сногсшибательную комбинацию и приступила к ее реализации. Тате пришло в голову обменять Манечкину площадь на последнюю, четвертую, комнату в квартире дочери Люси на ВДНХ. Бабушка свела полезное знакомство с дамой, отвечающей за использование районных жилищных фондов, а та, в свою очередь, представила Тату другой ответственной тете из другого района. И чудо – обмен состоялся! Благодаря пронырливости Люсиного мужа Жени, благодаря своей маме и благодаря моей бабушке Люсина семья оказалась прописанной в отдельной четырехкомнатной квартире в нескольких минутах ходьбы от метро в доме, спроектированном архитектором Жолтовским. Несмотря на дурацкую планировку с обилием узких коридоров и закоулков, каждый член семейства получил свой угол. Были ли они счастливы по своим углам? Не знаю. Сначала умер Женя, потом Манечка. Сын Сережа женился, дочь Оля вышла замуж. Люся дождалась внуков, успела немного их понянчить и тоже умерла. Брат с сестрой не захотели жить под одной крышей, и я их понимаю: близких родственников надо любить на расстоянии. Когда я уехал учиться в Англию, я очень проникся к оставшимся в Москве родителям и другим родным людям. А Оля с Сережей квартиру приватизировали, продали и разбежались. С тех пор мы ничего о них не слышали.
Когда мы на лето перебирались в Кратово, Люся нас непременно навещала и всегда одаривала гостинцами. Судя по тяжеленным сумкам, которые она привозила, могло показаться, что мы голодовали. Каждый раз Манечка приходила в неописуемый восторг, извлекая из авосек и пакетов банки топленого масла, говяжьей тушенки, сгущенного молока, упаковки гречки, сахара, муки и манки. Пачкам грузинского чая, печенья, какао, кулькам с пряниками она радовалась, как ребенок, и долго после визита дочери пребывала в полном счастье. Пока хватало гостинцев, Маня бесконечно пила чай или какао с печеньем, сушками, пряниками и бухала себе в кружку пять-шесть ложек сахара. Из ее личного рациона неделями не исчезали макароны или картошка с тушенкой, причем они тонули в топленом масле. Мне тоже кое-что перепадало – прянички-бараночки, но я долго канючил, чтобы Маня рассталась хоть с одной банкой сгущенного молока и сварила ее на медленном огне, чтобы вода не выкипела и банка не взорвалась, а такое случалось с забывчивыми старушками. Наконец я получал желаемое, и мы с Вениками, вооружившись ложками, усаживались в наше авто и не покидали его, пока содержимое жестянки окончательно не исчезало в наших желудках. Проглотив несколько ложек приторной коричневой тянучки, я понимал, что меня начинает тошнить от невыразимой сладости. Прикончив банку, я бежал к дереву с яблоками, срывал недозрелый плод, вгрызался в него и приходил в себя. Веники от яблок с дерева мужественно отказывались. Подозреваю, что им просто не разрешали есть немытые фрукты во избежание дизентерии, которой их пугала тетя Марина – врач и Венина мама по совместительству. Она требовала от них, а заодно и от меня, чтобы мы мыли руки не только перед едой, а чаще, и чтобы мы мыли все, что тянули в рот с дерева, с куста или грядки. Я с тетей Мариной не спорил, но указания ее пропускал мимо ушей и даже возмущался, но тихо, про себя. Вообще-то я знал, что фрукты и овощи из магазина или с рынка надо подвергать санобработке, особенно если ты живешь в Индии, Пакистане, Бангладеш или в Африке, там от этой самой дизентерии-диареи люди мрут как мухи, а дети еще быстрее. Но мы-то жили под Москвой, и кусты и деревья были в нашей собственности.
