© Даншох А., 2026

© Фонд поддержки искусств «Арт-Линия» имени Марии Михайловны Копьёвой, 2026

В детстве мне страстно хотелось быть долгожданным ребенком, а не случайностью и причиной вынужденной женитьбы отца на матери. Я успокоился только тогда, когда увидел свидетельство о регистрации брака. Оно на три года опережало дату моего рождения, так что я не был случайностью. Я оказался новогодним сюрпризом.

Встреча Нового 1978 года запомнилась всем, кто собрался на нее в трехкомнатной квартире недавно отстроенного престижного дома возле метро «Академическая». И хотя гостеприимство хозяев было безупречным (стол изобиловал дефицитными по тем временам продуктами, и не было необходимости бежать к таксистам за недостающей еще одной бутылкой алкоголя), а все гости были молоды, успешны, модно и со вкусом одеты и пахли дорогими импортными духами и одеколонами, запала она всем в душу совсем другим.

Где-то к началу второго часа наступившего 1978 года на безоблачном новогоднем небосклоне появились первые тучи, вызванные долгоиграющим застольем с ненормированным потреблением алкогольных напитков. Все явственнее слышались женские возгласы недовольства:

– Хватит пить!

– Ты уже лыка не вяжешь!

– Возьми себя в руки, а стакан поставь на стол. У тебя виски польется из ушей!

«Где-то к началу второго часа наступившего 1978 года на безоблачном новогоднем небосклоне появились первые тучи, вызванные долгоиграющим застольем с ненормированным потреблением алкогольных напитков…»

Да-да, в этом доме гостей поили не только водкой и марочным коньяком, но и этим редким в наших краях заморским напитком. Мужчины не упустили шанса приложиться к импортной бутылке, привезенной издалече. Наименее стойкие уже похрапывали, вальяжно растекаясь по креслам. Кое-кто вышел покурить на лестницу и подозрительно долго не возвращался. Самая же щекотливая неприятность заключалась в другом: кто-то заперся в санузле, отделанном веселеньким кафелем, и не хотел оттуда выходить. Этот «кто-то» не реагировал ни на стук в дверь, ни на громкие призывы уступить место другим, страждущим облегчения. В конце концов все же удалось вскрыть помещение санузла. Очевидцам предстало малоприятное зрелище: на полу в обнимку с унитазом сидела молодая женщина в вечернем блескучем одеянии и громко всхрапывала. Вокруг нее на полу остались свидетельства ее тяжелого и болезненного перехода из грубой реальности в царство сказочного Морфея. Мужу с трудом удалось оторвать алкожертву от сантехнического оборудования и по просьбе хозяйки отвести домой в соседний подъезд.

А тем временем те из дам, кто стойко держался на ногах, оттащили грязную посуду и остатки пиршества на кухню, освободив стол под чай-кофе-десерт. В гостиной вместо новогоднего «Голубого огонька» навороченный магнитофон исполнял модные шлягеры и не потерявшие сил гости танцевали. Вдруг объем децибел резко увеличился и под громкие возгласы присутствующих на столе, как на подиуме, возникла Лили Чик. Она была восхитительна, соблазнительна и гиперсексуальна. У мужчин перехватило дыхание, а их жены завистливо и недобро следили за гибкими и волнующими телодвижениями сексапилки Лили. Сколько длился ее танец, никто не помнит. Кажется, она чуть было не свалилась со стола, и ее поймали в последний момент до приземления на пол.

Что было дальше, мои родители не знают, потому что они по-английски ретировались. Добравшись до дому, они предались восхитительному занятию, завершившемуся счастливой встречей маминой яйцеклетки с папиным сперматозоидом.

Я родился в конце сентября. Мое созревание шло по графику. Мы с мамой посещали женскую консультацию, которая изо всех сил пыталась исказить сроки беременности, чтобы меньше платить за декретный отпуск. Мама обиделась и в знак протеста получила в профкоме путевку в санаторий в Сочи, где мы с ней провели по тогдашним нормативам 28 дней. Условия проживания были сносные, еда отвратительная, поэтому мы иногда ездили на рынок и заходили в кафе. Мама пила не рекомендованный ей черный кофе с шоколадной конфеткой «Косолапый мишка». В результате кофе, шоколад и художника Шишкина я полюбил еще в утробе матери.

После возвращения с Кавказа случилась неприятность, угрожавшая моей жизни. Родители отправились на дачу к моей тетке Ля-Ля отмечать ее день рождения. Праздник удался на славу: теплый июльский день, веселая симпатичная компания и одуряющий запах шашлыка. Кстати, его я тоже полюбил до появления на свет. Мама поддалась искушению и съела несколько кусочков жирной аппетитной свининки. Я так обрадовался получению нездоровой для сильно беременной женщины пище, что взбрыкнул на радостях и попытался вылезти наружу досрочно. Маму немедленно уложили на сохранение, и милейший врач-гинеколог уговорил меня воздержаться от преждевременных поступков. Вместо шашлыка, кофе и конфет меня стали потчевать тертой свежей морковкой, кефирчиком, кисельком, легким бульончиком и домашними котлетками. Я отменил незапланированный выход в свет, устроился поудобней, занял правильное положение и стал ждать отведенной природой для рождения недели. Чтобы маман не расслаблялась, я в разное время суток подавал ей особые знаки моего присутствия, выстукивая пяткой ритм танца зреющего младенца. Иногда я просто хотел привлечь ее внимание, хотел, чтобы она успокоила меня ласковыми поглаживаниями своего овального животика и словами:

– Милый, как ты там? У тебя все в порядке?

Когда я добивался желаемого, то умиротворенно затихал и упирался ножкой в ее ладонь.

Наконец, настал момент, когда я понял, что пора на выход и надо отрываться от пуповины, пока окончательно в ней не запутался. Для появления на сцене я выбрал воскресенье. Ровно в десять утра я открыл шлюз, и воды отошли. Папа оседлал темно-синего коня «Жигули» и домчал нас с мамой до роддома, где главенствовала бабушкина близкая подруга Ирина Степановна. Мне повезло: в то воскресенье она дежурила и руководила процессом деторождения всех, кто выбрал для этого 24 сентября.

Хочу отдать должное маман: она неплохо держалась, не кричала, лишь постанывала и тужилась изо всех сил. В 18.15 по московскому времени, о чем свидетельствует сохранившаяся клеенчатая бирка, я не слишком громким криком оповестил присутствующих об увеличении мужского населения столицы на одну единицу. Меня показали маме во всей моей новорожденной красе, и она вздрогнула, потому что я был в «одежонке из странных лохмотьев». Ирина Степановна поспешила ее успокоить: «Он родился в рубашке, и на нем ее остатки». Мама с облегчением вздохнула, меня унесли, ее немного подштопали и отвезли в палату. К счастью, мама в этот вечер не узнала, что у меня началась асфиксия (поэтому я до сих пор такой нервный), с которой персонал благополучно справился. Мама заснула, а я провел первую ночь в спецусловиях под бдительным медицинским оком. Через несколько дней меня запеленали и торжественно выпроводили за порог деторожденческого дома, где я получил «путевку в жизнь».

Дома меня с нетерпением ждали все остальные домочадцы: бабушка, мамина свекровь, и Манечка, наша домодержательница. Позднее я пришел к выводу, что тогда, в конце семидесятых прошлого века, бабушка в семье была главной. Она руководила нами скрытно, мудро, но твердо, взяв на себя основную часть материальных расходов. Если нашу небольшую семью сравнивать с крохотулечным королевством, то бабушка была всесильной регентшей при юном наследнике. Когда молодой король укрепился духом, интеллектом и научился зарабатывать на жизнь, она передала ему бразды правления, оставив за собой почетный титул вдовствующей королевы.