И вдруг я занемог: температура под сорок, пылаю, плачу… Все в панике. И в этот критический момент мамина мама, моя другая бабушка, вспомнила, что ее дальний кузен – врач-педиатр и работает на детской скорой помощи. Удивительно, но она молниеносно его нашла. Он в этот вечер оказался на дежурстве и в скором времени появился у моей кроватки. Пока в гостиной родственники маялись, нервничали и прикладывались к рюмке с валокордином, мой сильно удаленный родственник меня осмотрел, пощупал и объявил, что младенец, то есть я, подцепил стафилококк, наверняка в роддоме, и меня необходимо немедля госпитализировать. Обе бабушки начали заламывать руки, Маня стала всхлипывать, вспоминая, как много лет тому назад папулю увозили на скорой с полиомиелитом, а он, цепляясь за нее, кричал: «Мауся, Мауся!» Меня поместили в ту же Морозовскую детскую больницу, где лечили папочку. Я ничего не выкрикивал, потому что не успел овладеть ни единым словом и мог только жалобно всхлипывать.

О пребывании в стационаре Морозовки я сохранил смутные подкорковые воспоминания. Мама навещала меня дважды в день. Она обзавелась собственным белым халатом, который надевала, прежде чем меня к ней выносили в специализированную комнату свиданий. Она нежно прижимала меня к своей не кормящей более груди, пока я потягивал из бутылочки полезную молочную смесь. Потом я засыпал, и она сидела, охраняя мой сон и боясь пошевелиться. Иногда в комнату заглядывала зав. отделением, с которой моя другая бабушка незамедлительно свела знакомство и подарила два билета в Большой театр на балет «Дон Кихот». Клара Сергеевна нравилась абсолютно всем. Ее улыбка успокаивала как беспокойных младенцев, так и их родительниц. Ей безоговорочно верили, что все будет хорошо. Она почему-то говорила маме, что у меня глазки-вишенки. Я никак не мог понять, почему ей мои мутные глазенки кажутся спелыми ягодками. Наверное, многолетний опыт работы с тысячами грудничков безошибочно подсказал ей будущее, потому что со временем мои глаза стали, как и папины, яркими и блестящими, словно спелые вишни. Жаль, что я не унаследовал его длинные, густые ресницы вместе с копной волос.

Сделав все возможные анализы в клинических условиях, меня отпустили домой, и я во второй раз торжественно занял место инфанта в нашем маленьком семейном королевстве. Жизнь вошла в привычную колею. Теперь в дневном расписании появился массаж, удлинились часы пребывания на «свежем» московском воздухе. На прогулку я выезжал в новой темно-синей коляске. Внешне я напоминал кулек из чего-то ворсистого, перевязанный синей лентой с огромным, опять же синим бантом (это чтобы меня не перепутали с девочкой). На голову мне надевали теплую шерстяную шапочку, а для того, чтоб она меня не кусала, под ней скрывался ситцевый чепчик. Впрочем, если бы вы заглянули в сей экипаж, то увидели бы лишь конверт из искусственного меха, где я прятался от холода, прикрыв лицо старинным брюссельским кружевом. Его я получил в подарок от прабабушки. Они вдвоем пережили все русские революции и войны.

Изменился и мой рацион после выхода из больницы. За время моего отсутствия другая бабушка развернула бешеную деятельность по добыванию качественного импортного сухого молока для деток в возрасте от 0 до шести месяцев. Она одержала победу над всеми трудностями, написав слезное письмо в Швейцарию, куда еще до Первой мировой войны уехала учиться тетка ее матери. В Цюрихе она вышла замуж за владельца психиатрической клиники и в Россию не вернулась. Ее дочь однажды приезжала в Москву и виделась с кузиной своей матери, то есть моей прабабкой, и ее дочерьми. Именно этой дочери, посетившей первый раз в жизни советскую столицу, и было отправлено душещипательное послание о тяжело заболевшем ребенке, коим был я. К моменту получения ответа я уже выздоровел и нашел в себе силы радоваться наличию в Цюрихе супер-супердальних родственников, а причина для радости была серьезная и весомая. К короткой ответной записке прилагалась внушительная картонная коробка с жестяными банками детского питания из сухого молока элитных коров, пасущихся на альпийских лугах. К коробке крепился конверт, а в нем лежала визитная карточка из плотной бумаги со словами: «Cher Bеbе, Bon appetit. Ta grand-grand-grand Baboushka». Посылку любезно привезла милейшая дама, приятная во всех отношениях, – вдова великого композитора Дмитрия Шостаковича. Она жила в известном всей Москве доме композиторов, что в Брюсовом переулке, и была знакома с моей другой бабушкой, которая работала в редакции музыкального журнала, прописанного по тому же адресу, что и такие известные творцы, как Арно Бабаджанян, Оскар Фельцман и Арам Хачатурян.

Итак, я получил качественное швейцарское молоко почти мгновенного разведения и с удовольствием его потреблял. Я быстро прибавлял в весе, издавал положенные младенцу звуки, улыбался, дрыгал руками-ногами и провожал глазами шумную погремушку. Не ладилось по-прежнему лишь со сном. Я просыпался в три-четыре утра и требовал не только хлеба, но и зрелищ. Помимо положенной ночной бутылки с молоком я хотел внимания и общения. Именно в это время суток я слышал от мамы самые ласковые слова: «Моя крошка, Мой сладкий птенчик, Солнышко, Красавчик мой, Любименький, Сокровище мое, Котеночек, Зайчик ненаглядный…» Мама смотрела на меня с обожанием и с надеждой, что все же я засну наконец. Не тут-то было! Я продлевал удовольствие, нарочно кряхтел и тужился, я всеми способами добивался, чтобы мама взяла меня на руки, а она не брала, ибо считала, что нечего дитятю баловать. Вместо тактильности она использовала движение кроватки туда-сюда, на расстояние вытянутой руки, и голосовое влияние на мой слуховой аппарат. Она все время что-то рассказывала. Однажды сказала, что возле моей кроватки видела фей. Они меня разглядывали, хихикали и переговаривались между собой.

– А он миленький, – произнесла одна.

– Симпатяшка, – сказала другая.

– Слишком любит внимание, – добавила третья. – Впрочем, кто его не любит?

– Кто он у нас по знаку зодиака?

– Ах, Весы… Неплохой знак, но слишком подвержен колебаниям…

– А в какой год он родился?

– В Год лошади. Тоже неплохо.

– Смотрите, ножки у него длинные и стройные. Будет с девчонками и со спортом дружить.

– Лучше бы с науками и со здравым смыслом дружил…

И вдруг одна из фей, понизив голос, озабоченно произнесла:

– Ах, что бы мы с вами тут ни решили, от нас мало что зависит. Последнее и решающее слово всегда остается за всесильной волшебницей Генетикой. С ней не поспоришь.

Феи печально покачали головами и исчезли.

Мамин рассказ произвел на меня впечатление, и теперь в моих беспечных сновидениях стал мелькать зловещий призрак недоброй и всемогущей Генетики. К счастью, я плохо пока представлял, что такое есть наследственность, и дурные предчувствия удавалось гнать прочь. Я снова начал улыбаться во сне. Я твердо верил, что рядом со мной находятся силы, которые придут на помощь и защитят меня от всех напастей.

Внешне мои покровительницы походили на тех милых дам и родственниц, которых я уже успел встретить на своем пути. После первых членораздельных слов «мама-папа-баба» последовали имена моих фей. Главную бабушку я называл Татой, другую бабушку – Валей, а ту, которая больше всех обо мне заботилась и больше всех проводила со мной времени, бдила и контролировала меня, – Маней. Когда я стал лихо произносить звук «р», то появилась и прабабушка Вера. Признаюсь со стыдом, что милую девяностолетнюю Верочку я ужасно обманывал. Мы с ней играли в карты, я жульничал без зазрения совести, прятал козыри в рукава и, конечно, всегда выигрывал, радуясь нечестным победам. Напрасно я это делал: Верочка мне отомстила, когда я стал школьником. Она обожала задавать мне вопросы по литературе. Частенько они оборачивались для меня постыдным незнанием, кто автор того или иного произведения или откуда эти строки. У Веры, несмотря на преклонный возраст, сохранилась великолепная память. Она могла наизусть читать главы из «Евгения Онегина», помнила многие стихи любимых поэтов – Блока, Пастернака, Ахматовой…