Рихтер поднялся первым. Эту песню уже исполняли раньше, и она была принята императором благосклонно, а потому можно не сдерживать своих чувств. Оттон Борисович встал не по команде — потому что не мог сидеть: он знал, что такое вести людей туда, откуда возвращаются не все, и знал, как это делается — молча.

Затем поднялся Строганов. Граф встал тяжело, медленно, опираясь рукой о спинку кресла, как человек, который не встает по знаку, а просто считает, что нельзя иначе. И выпрямился, держа спину, как на параде. Он служил трем императорам и знал, что без такой верности не бывает империи.

Николай встал третьим, и по лицу его текли слезы, но он не вытирал их, потому что не замечал.

Но их заметил Шестов. Как и учащенное дыхание, дрожь в руках. Он уже знал, что скажет государю: не запрещать, но не повторять.

Боголюбов карандаш отложил. Зимний лес, снег по пояс, фигуры, бредущие вглубь, и старик впереди — такое не набрасывают второпях. Такое он, может статься, напишет через год: большое полотно, темное, снежное, с одинокой фигурой впереди.

Перовский и Строганов-младший, которые весь вечер хлопали, подпевали и поднимали руки, теперь стояли молча и прямо. Оба — дворяне, оба будущие офицеры, и каждый из них в тот вечер впервые подумал о том, что придет день, когда и ему, возможно, придется вот так — молча вести, зная, чем кончится.

Единственный, кто остался сидеть — брат наследника, Александр. Но не из-за того, что песня его не задела. Наоборот, его проняло, даже несмотря на то, что слышал он ее второй раз в жизни. И от того проняло еще сильнее, чем в первый раз. В этот момент в нем билась одна мысль: если придется — я буду как он. Я буду молча вести, зная, что это смерть, и не отступлю.

Последняя нота затихла.

В зале стало тихо — так тихо, что было слышно дыхание присутствующих. А затем раздались аплодисменты.

Глава 20

28 января 1860 года

Петербург. Зал Дворянского собрания

Аплодисменты ударили сразу, едва затихла последняя нота, и в пустом зале прозвучали гулко, как бьют в пустой бочке.

Мы вышли из-за инструментов и выстроились в линию. По центру стоял я, рядом — Венявский со своей скрипкой в опущенной руке, по левую руку от него — Тишков и наш варганщик с девушкой из подпевки. Справа от меня — Настя, гитаристы Иван и Андрей, старик Завадский. Бродников так и остался закулисами — Тишков сумел вывести все партии без него. Выждав паузу, мы поклонились, а я вспоминал, как наши зрители реагировали на исполнение.

Цесаревичу концерт определенно понравился больше всего. Да, он побледнел на «Колобке», сжимал подлокотники, брал брата за руку на «Леснике» и потом, на «Баннике», все же улыбнулся. Я видел, как Александр просидел обе половины концерта с каменным лицом, и как Рихтер поднялся на «Жизни за царя» раньше всех, а Строганов — тяжело, опираясь о кресло, и как граф перед тем багровел на строчке про законы. Все это было у меня перед глазами, и было понимание — многие вещи, особенно старшему поколению, пришлись не по душе. Но с расположением завершающей песни Генрик определенно угадал. Если бы мы исполнили нечто вроде «Как на войне» в конце, то сейчас аплодисментов бы не было. А ведь запоминается больше всего как раз начало и концовка. Концовка даже больше.

Еще несколько раз поклонившись, мы ушли за кулисы. Я вытер лицо платком, взял у Тишкова воды, отдал распоряжение собирать инструменты, а Настю увел в уголок и заставил сесть.

— Как я спела? — спросила она шепотом.

— Великолепно, — заверил я ее. — Ни одной ноты мимо.

Она облегченно кивнула и прикрыла глаза.

Тут же прибежал служитель и сказал, что его императорское высочество изволили меня спрашивать.

Я вернулся в зал, где тут же ко мне навстречу пошли все гости этого нежданного концерта.

Цесаревич подошел первым, пока его свита отстала, давая нам время перекинуться парой слов.

— Роман Сергеевич, — начал он и подал руку. — Благодарю вас.

Я пожал. Он руки не отпустил, накрыл второй сверху и на секунду стиснул — не по чину, не по церемониалу, а как жмет руку радушно настроенный человек.

— Вечер вышел такой, каких я не слышал, — сказал он тише. — Буду с нетерпением ждать, когда вы повторите.

— Боюсь, это будет нескоро, — осторожно заметил я. — Потому ничего не могу обещать.

Он посмотрел на меня еще мгновение, понимающе кивнул и отошел. Но его тут же сменил граф Строганов.

Он подошел ко мне тяжело, затем остановился и подал руку.

— Рад вас снова видеть. Хоть и не ожидал, что наша встреча произойдет при таких обстоятельствах, — сказал он ровно. — Поздравляю с концертом.

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Скажу вам прямо, — граф смотрел на меня не с подозрением, как весь вечер из зала, а с вниманием, и внимание это было не неприязненное. — Как художник вы мне понравились куда больше, чем как поэт и музыкант.

— Я отдаю себе отчет, что мои песни слишком сильно выбиваются из общего ряда и непривычны слуху. От чего и идет дурное впечатление — все незнакомое настораживает.

— Не буду с вами спорить, — кивнул Сергей Николаевич. — Ваши песни неоднозначны. Не в обиду вам говорю. Я стар, воспитан в ином веке, и я знаю, чего стоит слово, когда оно сказано при наследнике престола. Вы пели то, что я иначе как двусмысленностью назвать не могу. Я не запретил и не запрещу: не имею таких прав. Но я подам мнение государю, и оно будет именно такое.

— Я вас понял, ваше сиятельство, — сказал я. — И не стану спорить с тем, что вы правы: песни мои разного свойства, я это прекрасно знаю.

— Тем и живем, что разного, — сказал он и впервые за вечер усмехнулся. — Только выбирайте, где что петь.

Он отошел, а на его место тут же встал человек длинный, с легкой неуклюжестью в движениях и с папкой под локтем, который весь вечер что-то чертил у себя на коленях.

— Боголюбов, — отрекомендовался он торопливо. — Алексей Петрович. Мне тут вспомнилось, что я будто слышал ваше имя раньше. Скажите, это вашей кисти принадлежит баталия про Синопское сражение, что была напечатана в «Военном сборнике»?

— Моей, — не стал я отрицать очевидное.

— В вас скрыто много талантов, — уважительно кивнул он. — Я по ходу вашего исполнения сделал много зарисовок, но мне интересно — как вы бы написали картины по собственным песням?

— Признаться, никогда не было желания переносить тексты на холст.

Боголюбов удивился и улыбнулся.

— Надо же. Значит, я буду первым? Но все равно, мне бы хотелось с вами сесть на целый день и потолковать: как вы сами видите сцены ваших песен. Я к вам тогда пришел бы прямо с папкой. А ежели мы не согласимся в чем — тем и лучше, разговор еще интереснее выйдет.

— Я не против, — пожал я плечами. — Только в ближайшие дни назвать вам не могу ни числа, ни часа: дел столько впереди, что не знаю, как и успеть все. И не обессудьте, если за круговертью забуду вашу просьбу.

— Я вам напомню при новой встрече, — сказал он.

Мы ударили по рукам, и он уступил дорогу следующему зрителю, желающему со мной поговорить.

Почти все хвалили последнюю песню «Жизнь за царя». Эта история была им знакома и близка, пусть и в новом исполнении. Как-то осуждать то, что им пришлось не по нраву, никто больше не стал. В основном спрашивали — как я додумался до такой подачи и где вдохновлялся. Друзья цесаревича особо благодарили за «романсы», как они назвали «10 капель» и «половинку» и просили дать текст. Хотя для меня это было удивительно — вроде тетрадь с моими песнями широко ходит в узких кругах столицы. Вон, даже у наследника она появилась. Но отказывать не стал.

Наконец все высказались и покинули зал, позволяя мне облегченно выдохнуть. День закончился. Можно теперь не переживать, вернуться домой и упасть в кровать. Даже хорошо, что зрителей было так мало, иначе меня бы растерзали.

Александра с Софьей уже стояли у выхода в шубах; девочка клевала носом и качалась на ногах. Настя тоже ждала только меня. И когда я дал отмашку Тихону, чтобы подъезжал, все быстро забрались в карету.