Договорить мы не успели: за дверью скрипнул паркет, и в кабинет, поклонившись, вошел тот же человек в ливрее, что встретил меня во дворе.
— Ваше императорское высочество, — доложил он, — Инженер Костович докладывает, что все готово, и спрашивает: изволит ли ваше высочество пожаловать к показу, или им еще подождать.
Елена Павловна поднялась сразу, движением, в котором не было ни суетливости, ни важности, и шлейф поплыл за ней по паркету.
— Идемте, — сказала она мне. — Покажете, что вы там накудесили. Я хочу на это взглянуть прежде, чем о том начнут судить мои гости.
Сарай, куда втянули телегу, был велик и холоден, с земляным полом и высокими воротами, из которых, если открыть обе створки, выезжала карета любой высоты. Здесь пахло дегтем, сеном и лошадьми, а теперь еще и железом с маслом. Мастеровые успели поставить двигатель на козлы, сняли рогожи и тряпки, и он стоял посреди сарая — высотой мне по колено, с подведенными трубами от установленного тут же бака с горючим, похожий на маленького железного зверя, присевшего на четыре лапы. Тут же к нему был приспособлен и тяжелый ящик с выпирающей из него ручкой.
Костович встретил ее высочество у самой машины, с тряпкой в руках, растерянный и гордый одновременно. Он начал было объяснять, из чего собрано и как ходит поршень, но Елена Павловна остановила его движением руки.
— Заводите, — приказала она.
Виталий Степанович кивнул мастеровому. Тот подошел, повернул что-то в корпусе двигателя, дернул за ручку на ящике — раз, другой, третий. Двигатель чихнул, дернулся, подхватил и зашелся частым, злым стуком. Выбившаяся из-под клапана струя газа ударила в воздух, по сараю поплыла сизая вонь, и сразу отовсюду — от стен, от сена, от старых карет — пошло эхо, да такое, что разговаривать стало неудобно.
Елена Павловна не двинулась с места и не дернулась. Она стояла, подняв подбородок, в своем шелке и с заколками в высокой прическе, и смотрела на железную диковинку, дрожавшую на козлах, с тем выражением, с каким, должно быть, еще в молодости смотрела на лошадей, которых ей предлагали купить.
— Скажите мне вот что, — проговорила она, наклоняясь к Костовичу, — сколько в ней пару?
— Пару в ней нет вовсе, ваше императорское высочество, — ответил тот, уже смелее. — Ни котла, как видите, ни пара. Она на бензине ходит — на том легком нефтяном спирте, что из нефти берут. Смесь в цилиндр заходит и там воспламеняется. Как небольшой взрыв происходит, потому так и дергает ее, и стук оттуда же.
Елена Павловна подняла бровь и обернулась ко мне.
— На бензине, — повторила она. — Это на каком? Где он продается?
— В аптеках склянками, — ответил я, переглянувшись с инженером. Тот уже успел меня раньше просветить, откуда сам тот бензин брал, — а с промыслов он идет бочками, и берут его мало, потому и стоит копейки. Его обычно в ямы сливают, потому что девать некуда. И много его образуется, когда керосин добывают.
— Это хорошо, — кивнула она так, будто отмечала в уме пункт за пунктом. — Пар для котла надобно еще создать, и воду для него с собой брать и в стужу греть, а тут, как вижу, бензин легок и дешев. И долго ли ждать, покуда она заведется?
— Сами видели, ваше высочество, пару раз крутануть ручкой только надобно, — ответил Виталий Степанович.
Потом велел мастеровому заглушить двигатель, и уже сам снова крутанул ручку, а машина подхватила с третьего оборота. Елена Павловна простояла над ней целую минуту, глядя, как из выхлопного отверстия ползет дымок.
— Вот это мне любо, — сказала она. — Котел греется с час, покуда на нем поедешь, а эту можно завести и сейчас же тронуть. И ростом она невелика, — она обвела ее взглядом. — Конечно, и силы в ней меньше, чем в паровой, так?
— Меньше, — подтвердил Костович. — Мощность у нашего двигателя около двух-трех лошадиных сил. Такой машине бы возок на четверых да груз небольшой возить — это она сможет. Да на малых фабриках ей применение найдется. А вот тот же локомотив уже ей не под силу тащить.
— На малых фабриках — дело хорошее, — кивнула Елена Павловна. — А вот шум мне ваш не нравится.
Она отошла на шаг, прислушалась и поморщилась.
— Роман Сергеевич, если вы на этих двигателях станете кареты делать самобеглыми, как о том мне обещались, то какая от них в городе польза, ежели они лошадей пугать будут безбожно? Их не то что барыне под окна не подашь — их на улицу не выпустят. Первый же городовой остановит, а второй донесет. Придумайте, чтобы она стучала тише. Не скажу как — это ваше с инженером дело. Но покуда она так ревет, я под свою руку ни одну такую карету не пущу.
Костович закивал, а я промолчал. Я знал и без нее, что шум — половина всей будущей работы: в этом стуке, в этом лязге и хлопке нет ничего неодолимого, глушители в будущем ставят повсеместно. Но без него и впрямь моя самобеглая карета останется кунсткамерой, которую показывают во дворе, а не экипажем, что выезжает из ворот.
Потом княгиня взяла из рук Костовича тетрадь и перелистала ее. Смотрела быстро, не вникая в столбцы цифр — только в самые крупные пометки, которые инженер для верности подчеркнул дважды.
— Сколько часов проработала? — спросила она.
— Восемнадцать без остановки, — ответил Костович. — Больше не стали, а то бы на этот шум все окрестные городовые сбежались узнавать — что это так громыхает в глубокой ночи. Но может она и больше, как я разумею.
— А сколько тратит?
— Вот здесь записано, ваше высочество. Около штофа* в час тратит.
* — штоф — единица измерения жидкости в середине 19 века, равна 1/10 части ведра, или около 1,23 литра
— Штоф в час, — повторила она. — Немало, но по деньгам пустое. А это что за слова у вас тут подчеркнуты? — она ткнула пальцем в запись.
— Охлаждение, — ответил Костович. — Ежели долго работать, цилиндр греется, и его надобно остужать, а то и встанет, и испортится.
— Значит, будет греться, — повторила она за инженером, и в ее голосе была не тревога, а отметка. — Что ж, стало быть, к ней еще что-то приспособить придется, чтобы этого не допускать. Но то уж ваше дело. Я в машинах не разумею, я разумею в том, какое дело дойдет до конца, а какое нет. Ваше, полагаю, дойдет. Я про нее покупателям скажу.
Она закрыла тетрадь и отдала ее инженеру, потом обернулась к мастеровому и велела:
— Заглушите. И ждите меня тут — я к вам вернусь, да не одна. Без меня никого в сарай не пускать, и машину с этого места не трогать.
Стук прекратился разом, как обрезанный, и в сарае стало внезапно так тихо, что сделалось слышно, как во дворе перекликаются лакеи. Костович принялся вытирать руки тряпкой, мастеровые переглядывались.
— Идемте, Роман Сергеевич, — сказала мне Елена Павловна, поворачиваясь к воротам. — Мне еще надо успеть собраться к своим гостям. А вам — быть при мне, когда я кому-нибудь из них скажу, что во дворе у меня стоит диковина, каких не видали.
К семи дворец стал наполняться гостями. Я стоял в углу зала, где Елена Павловна принимала гостей, и смотрел, как внутрь одна за другой, входят фигуры в шубах и мундирах. Генерал-адъютант с женой, сенатор, чье фото я видел на страницах газет, несколько дам в бархате, двое молодых людей, приехавших, судя по всему, только затем, чтобы завести новые знакомства, да себя показать. Лакеи снимали с них шубы, зал наполнялся гулом, теплом дыхания десятков людей и чужими духами.
Настя с Александрой приехали в половине восьмого. Лакей подошел ко мне и доложил тихо об их прибытии, как понимаю — по их просьбе.
За общей толпой их было не видно и мне пришлось подойти ближе ко входу, чтобы заметить обеих девушек. Настя стояла у зеркала в своем темно-синем платье, немного бледная от волнения, с прямой спиной, и теребила перчатку; Александра, в темном платье, с гладко причесанными волосами, была рядом и держалась так спокойно, будто приезжала сюда каждый четверг. Увидев меня, Настя шагнула навстречу и тут же, спохватившись, погасила улыбку — здесь улыбаться мне так, как она умела дома, было нельзя.
