Я выхватил револьвер, проверил барабан. Заряжен. Я всегда патроны в него вставляю перед выходом на улицу. Уже и в привычку вошло, а никто разряжать его не стал. Взведя курок, я двинулся к выходу.

В коридоре, навстречу мне, уже спешил знакомый купец. Тот самый, что звал меня «совершить сделку». Лицо у него было растерянное и злое одновременно — он не ожидал, что я встану, и явно уже прикидывал, как вывернуться.

И тут меня накрыло.

Я понял все разом: вино, от которого меня так резко сморило, было не простым. Он опоил меня за своим же столом, пока разыгрывал радушного хозяина. А разговор фотографа с подростком, который я слышал, красноречивее любых слов объяснял, чего этот купец хотел добиться.

Ярость вспыхнула во мне, как порох. Я вскинул револьвер и, не целясь, выстрелил.

Грохнуло. Купец дернулся, глаза у него округлились, и он начал оседать, хватаясь за живот. Хоть я и тренировался стрелять по конечностям, но сейчас, в порыве ярости, у меня было лишь одно желание — уничтожить этого мерзавца, что посмел со мной так поступить. Он согнулся, повалился на бок, зажимая рану руками, а из-под пальцев уже текла темная кровь.

Лишь этот вид меня немного образумил и я не стал стрелять второй раз. Просто прошел мимо. Хотя и не удержался, и на ходу, на остатках бушующих во мне эмоций, пнул его — не со всей силы, но чувствительно. Купец взвыл и скрючился еще сильнее.

Дальше я не оглядывался. Только вперед, к выходу, на воздух, на мороз.

На улице было темно. Я вылетел из двери, озираясь, и в полутьме искал взглядом свою карету. Где Тихон? Неужели и его куда-то дели?

Но нет. Он выскочил из-за кареты и бросился ко мне.

— Барин! Что случилось⁈ Мне послышалось, будто стреляли? — взгляд у него был встревоженный, испуганный, он хватал меня за рукав, будто проверяя, цел ли я.

— Потом, — бросил я. — Вези домой. Немедленно.

Он кивнул, дождался, когда я сяду в карету, запрыгнул на облучок, и мы рванули.

Карета катила по пустым ночным улицам, подпрыгивала на ухабах, а я сидел, сжимая в руке еще теплый револьвер, и пытался собраться с мыслями. Сердце колотилось, в висках стучало, перед глазами все еще стояла скрюченная фигура купца.

Что теперь? Что делать?

Первые эмоции постепенно отходили в сторону, уступая место холодному рассудку. И тут я понял.

Нельзя ждать. Купец или его люди могут заявить в полицию первыми, выставить меня пьяным скандалистом, а то и убийцей. Нужно опередить их. Самому прийти и подать свою версию, пока они не сочинили свою.

Я постучал кулаком в переднюю стенку кареты.

— Тихон!

— Слушаю, барин!

— Не домой. Сначала — в участок.

— В участок? — переспросил он растерянно.

— В полицейский участок, говорю. Гони.

Тихон не стал спорить, только нахлестнул лошадей, и карета свернула в боковую улицу.

В участке меня встретил дежурный офицер — заспанный, недовольный, но быстро подобрался, когда я назвал себя и сказал, что хочу подать заявление. Я коротко, без лишних подробностей, но твердо изложил: купец Сычев заманил меня к себе, опоил, а когда я пришел в себя, его люди пытались меня обесчестить и снять на фотографию. Я защищался. И выстрелил.

Офицер слушал, хмуря брови, и по мере моего рассказа все мрачнел.

— Стало быть, вы стреляли в купца? — переспросил он.

— Стрелял, — не стал я отпираться. — Защищаясь. И хочу, чтобы это зафиксировали.

Он постучал пальцами по столу, потом встал.

— Тогда, господин Винокуров, прошу вас проехать с нарядом городовых до дома купца. Покажете его. Да и осмотреть его надобно — жив ли еще.

— Поедем, — согласился я без колебаний.

И уже через несколько минут я снова трясся в карете, но теперь следом за нами ехали полицейские, а впереди, в полутьме, вырастал тот самый дом, из которого я только что бежал.

Когда мы подъехали к дому купца, у ворот уже толпились перепуганные слуги. Городовые первыми соскочили с пролетки, я вышел следом, и мы вошли внутрь.

В гостевом зале было по-прежнему тепло и ярко, только теперь посреди этой роскоши на полу, на расстеленной скатерти, лежал Сычев. Он был бледен, как полотно, губы посерели, по лбу катился пот, а руки, прижатые к животу, были в засохшей и свежей крови. Но он был в сознании — глаза его, мутные от боли, метнулись ко мне, к городовым, и он задышал чаще.

— Грешен я, — выдавил он вдруг, и голос у него был слабый, прерывистый. — От того господь меня и покарал.

Дежурный офицер шагнул вперед, оглядел раненого и рявкнул, обернувшись к слугам:

— Врача! Живо!

— Уж послали, ваше благородие, — залепетал кто-то из прислуги. — Сейчас прибудет.

Офицер кивнул и, не теряя времени, присел на корточки рядом с купцом.

— Пока врач едет, расскажи, что тут было. Понимаю, что тебе худо, но дело серьезное. Молчать нельзя.

Сычев с трудом облизнул пересохшие губы.

— Батюшку… — прохрипел он. — Позовите батюшку. Хочу покаяться. Умираю ведь.

Офицер глянул на меня, потом на городовых.

— Исполните, — бросил он. — Пошлите за священником.

Один из городовых выскочил за дверь, а офицер снова повернулся к купцу.

— Священник будет. Но и ты не тяни. Пока жив — говори.

И Сычев заговорил.

Говорил он через силу, с паузами, то и дело зажмуриваясь от боли, но запираться не стал. Признался, что его шантажом заставили заманить меня к себе, опоить и подставить. Сначала-то, по его словам, задумка была иная: сделать фотографии, будто дворянин развлекается с девицами. Дело постыдное, но не смертельное — огласка, пересуды, грязный намек. Однако потом тот, кто ему приказал, вдруг переменил решение.

— Велел, чтобы… с мальчишкой, — выдохнул купец, отводя глаза. — Чтобы все натурально вышло. И сняли.

У меня внутри все похолодело, хотя я и так уже понял, что увидел в той комнате. Но слышать это подтверждение из уст самого купца было все равно, что второй раз пережить ту дрянь.

— Кто приказал? — спросил офицер жестко. — Назови.

Сычев скривился, прижал ладони к ране.

— Он меня держал… у него на меня бумаги есть… такие, что и меня, и детей моих по миру пустят. Я не своей волей, ваше благородие. Не своей волей.

— Имя! — потребовал офицер.

Купец зашевелил губами, и с его уст сорвалось имя. Я стоял рядом, вслушиваясь, но имя это мне ничего не сказало. Ни знакомого лица, ни известной фамилии — пусто. Какой-то человек, о котором я прежде никогда не слышал.

Тут как раз дверь отворилась, и в зал вошел священник — пожилой, с растрепанной бородой и в наскоро накинутой рясе, видно, что его только что выдернули из постели. Он быстро перекрестил комнату и опустился рядом с раненым.

— Идите, — сказал он негромко. — Оставьте нас. Ему перед богом ответ держать.

Офицер поднялся, и мы отошли в сторону, а купец зашептал, и священник склонился к нему, накрыв его голову епитрахилью.

Я задержался в том доме еще часа на два.

Стоял у окна, смотрел на темную улицу и слушал, как за спиной суетятся городовые, как приехал врач, как купца перекладывали и бинтовали. Видел мрачное лицо доктора и его негромкие слова полицейскому: до утра не доживет. Мне же нужно было узнать — кто? Кто решил так жестоко подставить меня и для чего? Но имя, которое назвал Сычев, не дало мне ровным счетом ничего. Я перебирал его в памяти и так и эдак, пытался привязать хоть к кому-то — не выходило. Незнакомец. Тень.

Домой я вернулся в середине ночи.

В квартире было тихо, но не темно: в гостиной горела одна лампа, и Настя сидела в кресле, закутавшись в платок. Она не спала.

— Ты же сказал, что скоро, — тихо сказала она, поднимаясь мне навстречу, и в голосе ее было больше усталости, чем упрека.

— Я знаю, — я устало стянул шинель. — Так вышло. Ложись, уже поздно.

Она подошла ближе, вгляделась в мое лицо.