Я взял конверт. Бумага была плотная, дорогая, печать оттиснута ровно, а надпись сделана рукой, какой пишут при дворе: тонко, с наклоном и нажимом в конце строки. На обороте — «Роману Сергеевичу Винокурову и Анастасии Петровне Скородубовой».

Офицер смотрел на конверт с тем любопытством, с каким человек в отставке смотрит на чужой пакет с казенной печатью.

Я сломал сургуч и вчитался в строки.

Записка была короткая, и в ней не было ни одного лишнего слова — Елена Павловна не умела писать иначе. Она приглашала быть у нее в четверг, к вечеру, в своем салоне. Будто и не было у нас никакой размолвки.

Я перечитал еще раз, чтобы не ошибиться. Но текст от того не поменялся. И это радовало. Пусть без душевной близости, но я был рад, что Елена Павловна больше не держит на меня зла.

— Что там? — спросил Петр Егорович, и по лицу его я понял, что он уже догадался.

— Приглашение в салон, — сказал я. — В четверг.

— Салон Ее Высочества, — кивнул он, будто сверялся с чем-то ему одному известным. — Мне об этом еще на корабле говорили. У кого-то из офицеров, кажется. Приглашение, за которое в Петербурге полгода поклонами платят.

— Я тоже слышал, что туда попасть не просто, — согласился я. — Но мне везет.

Он больше ничего не спросил, предупредив лишь, что будет рад подойти к нам к вечеру, когда мы освободимся. А затем пошел к Насте — перекинуться еще парой слов. Я же отошел к пюпитру и стал думать.

Четверг. Двадцать седьмое.

Если разложить все по дням, то выходило так. В четверг — салон, уклониться от которого нельзя, да и не хочется. Слишком многим я обязан Великой княгине, чтобы оскорблять ее отказом. В следующий понедельник у меня суд, а там уже и в Саратов отправят. Значит, концерт надо провести до этого времени. Но еще нужно хоть пару дней на подготовку. Выходит, для выступления перед цесаревичем оставались пятница или суббота. В воскресенье в теории можно, но тогда я на следующий день буду выжат как лимон. В пятницу — лучше: будет время завершить все свои дела в столице. В субботу — похуже, тогда времени до суда совсем не остается. Но тут уж как наследник решит.

И предупредить его о нашей готовности надобно уже сейчас, а не в последний миг. Я сложил записку, спрятал ее в карман и пошел искать Генрика.

Венявский нашелся у сцены. Он просматривал свои листы — те, что исписал за репетицию — и делал это аккуратно, уголок к уголку, как делают люди, у которых порядок в бумагах заменяет порядок в голове.

— Генрик, — позвал я его. — Планы переменились.

Изначально мы думали отписать цесаревичу о готовности лишь в конце этой недели и потом ждать его ответ — когда он сочтет нужным нас принять. Но теперь все поменялось и требовалось согласовать это. Венявский поднял глаза, но папку не отложил.

— А именно?

— Концерт даем на этой неделе. В пятницу, на самый край — в субботу. Очень надеюсь, что Его Высочество сможет нас послушать в эти даты.

Венявский поставил папку на пюпитр, выровнял ее еще раз — и только потом ответил.

— В пятницу… — повторил он ровно. — Роман Сергеевич, у нас шестнадцать номеров, два отделения, женская партия, хор, уже немолодой барабанщик и скрипка, которую в этом зале слышно хуже, чем контрабас. К пятнице все это увязать будет сложно.

— Знаю.

— Я вас не упрекаю, — он чуть подался вперед. — Я спрашиваю: что стряслось?

Я помедлил. Сказать правду целиком значило вытащить наружу и суд, и английскую подставу, и третье отделение; но и промолчать нельзя. Остается лишь надеяться, что Генрик не станет меня пытать подробностями.

— Тридцать первого у меня заседание суда, — сказал я. — А первого февраля я, как узнал только что, должен быть уже в дороге. В Саратов. До этого дня концерт должен быть сыгран.

Венявский молчал, глядя на меня спокойно и внимательно, и я видел, что он взвешивает не мои слова, а то о чем я умолчал. Раз я так уверенно заявил, что мне нужно ехать в Саратов, и не боюсь при этом гнева наследника, то причина может быть одна. И связана она с государем и моей реформой. Он взял со стула смычок и постучал им по ладони, будто отбивал такт.

— Ну, — сказал он. — Тогда так. Завтра и в среду прогоняем по два отделения, от первой до последней, с остановками и без жалости. В четверг утром — генеральный, целиком. А в пятницу — Бог с вами, даем концерт.

— В четверг вечером я занят, — предупредил я.

— Значит, надо успеть до вечера, — отозвался он и вдруг усмехнулся в усы, коротко и по-своему. — Зал и музыкантов я беру на себя. Ваша забота — чтобы его высочество пожаловал к нам в тот день, в который вам надобно. Пишите. И не тяните с этим.

— Отпишу нынче же.

Затягивать с этим я не стал. Пристроился неподалеку и начеркал короткое послание для Николая Александровича. В нем я просил его выбрать дату, когда он готов нас слушать — пятницу или субботу. Коротко упомянул, что в понедельник у меня суд, и я не знаю, чем он закончится, а отсюда и выбор дат. Про поездку в Саратов не писал ничего — ведь по идее я о том знать не должен. С чем и отослал Тихона.

Дальше мы вернулись к репетиции, а вечером, когда возвращались домой, я рассказал Насте о приглашении в Михайловский дворец.

— В четверг?.. — сказала она. — Роман, значит, вы помирились?

— Как видишь, — кивнул я. — Заодно и то твое платье «выгуляем», которое ты раньше заказала, да оно не поспело к прошлому выходу.

— Я так рада! — бросилась она меня обнимать.

Дома, пока Александра разбиралась с ужином, а Софья играла под столом с куклой, я сел к столу и задумался.

Времени до первого числа осталось мало, а дел — выше крыши. Приход Артема Михайловича напомнил мне о другом стряпчем, с кем я работал. Куропаткин Матвей Егорович, который занимался оформлением привилегии по двигателю. Пока он ничего мне не говорил, как там идут дела, но я считал, что такому человеку стоять над душой не надобно. Он и прошение подаст, и на возражения ответит, и в переписку с чужим поверенным вступит, и все это — без меня, по запискам. Уезжай я хоть в Саратов, хоть в Сибирь, бумажная сторона бы от этого не шевельнулась.

А вот с применением двигателя все выходило иначе.

Тут мало было сочинить и запатентовать. Двигатель надобно было продать — а продавать его мог только я. Виталий Степанович человек честный и в своем ремесле редкий, но он мне сам с той недели признался, что охочих до новинки людей не искал и только составил список, где наша разработка может быть применена. А я отложил этот вопрос, вплотную занявшись концертом. Но сейчас время уже не терпит.

Я достал из ящика стола тот листок, что составил Виталий Степанович.

Список был составлен по инженерному: столбиком, ровными строками, без единого имени. Мельницы — ветряные и водяные; лесопилки; маслобойни; консервные мастерские для армии и флота; сушильни, кожевни, ткацкие, чугунолитейные, рудничные подъемы. Против каждой строки — короткая отметка: где нужен постоянный ход, где довольно сезонного, где паровой котел дорог, а где его негде ставить, но желательно сменить ручной привод на механический. Против мельниц стояла приписка: «искать прежде здесь — хозяева считают копейку, но уже не смотрят на ветер». И ни одной фамилии.

Отличный листок. И бесполезный, пока он лежит у меня в столе.

Но то не беда. Приглашение от Елены Павловны пришло очень вовремя. Я ведь ей обещал показать готовый двигатель, когда его соберут. Теперь машина стояла и работала. Салон ее собирался по четвергам, и бывали в нем не одни говоруны: люди с деньгами, люди с заводами, да и просто связи нужные у Елены Павловны имеются.

Покупателя, стало быть, надо искать не по купеческим домам, а там, где меня самого ждут в четверг. И список там пригодится, и инженера надо будет представить, потому что машину без ее творца объяснять некому — а творца без меня в Михайловский дворец не пустят.

Значит, к Виталию Степановичу надлежало съездить нынче же.

Вызвав Тихона, я велел снова подать карету. Тянуть с этим делом тоже нельзя.