Она помолчала, вытерла Софье губы и велела идти одеваться. А потом уже ответила:

— Я у тебя в долгу, Роман. Сделаю все, что в моих силах. Сейчас велю подать самовар и приглашу ее к себе. Поговорим, потом по городу погуляем. Постараюсь ее к себе расположить, а там уже можно будет и задушевные беседы вести.

Я облегченно улыбнулся.

— Спасибо. И вот еще что. Софью я возьму сегодня с собой.

Александра подняла брови.

— На репетицию?

— На нее самую. Посидит с Настей, подержит листы, послушает барабан, — я усмехнулся. — И заодно послужит нам приличию: будет кому сказать, что Анастасия Петровна в Собрание одна с женихом не ездила. И тебе мешать не будет в разговорах по душам с Ариной.

Кузина рассмеялась — коротко, но от души:

— Пятилетняя дуэнья. Роман, ты бы записывал такие придумки.

— Я их так запоминаю, — ответил я.

Смех ее был тем и хорош, что в нем не было надобности объяснять остальное. А остальное выходило просто. Репетиция — не выход в свет и не бал, там нет ни партера, ни лож, и Настя едет туда как артистка: поет, держит текст, повторяет за Генриком, где вступать. Брать к ней для порядка компаньонку туда не обязательно. Но я уже полгода жил в этом мире и усвоил его правило: главное не то, что делают, а то, как это выглядит. И раз можно одним движением закрыть рот сплетникам и развязать руки Александре, так пусть у нас с Настей в карете сидит хоть пятилетняя, да все же дуэнья.

Софья вышла одетой, серьезной, с куклой под мышкой, и первым же делом спросила, будут ли там барабаны.

— Барабан будет, — пообещал я. — Никуда от тебя Ульян Игоревич не денется.

Она кивнула так важно, будто именно об этом ей и надо было знать, и позволила закутать себя в платок.

Тихон подал карету, куда мы стали усаживаться. Настя вышла последней, в шубке и капоре, прижимая к груди папку с листами, и всю дорогу до Собрания читала их про себя, шевеля губами. А я смотрел в окно и думал о том, что сегодня мы прогоним второе отделение целиком — с «Колобком» и «Банником», а уже завтра можно будет пробовать исполнить весь концерт целиком, от первой до последней песни.

О Софье я вспомнил, только когда карета стала у подъезда: девчонка задремала, уронив голову мне на рукав, и кукла валялась у нее на коленях.

* * *

Петербург. Доходный дом купца Ложкина

Анна ушла на фабрику чуть свет. Петр Егорович слышал, как она встала, как плескалась за перегородкой, как гремела у печки, стараясь не шуметь — и это старание разбудило его вернее всякого шума. Он полежал, глядя в потолок, потом встал и вышел к ней в халате.

Дочь уже натягивала перчатки.

— Я тебе оставила чай, — сказала она. — Суп в углу, за занавеской. Вернусь к семи.

— К семи, — повторил он эхом.

Больше сказать было нечего. Вчера они проговорили до глубокой ночи. Мужчине было интересно, что стоит за решением Анны. Как так получилось, что она вышла «в свободное плавание». Он слушал, и не узнавал свою дочь. Петр Егорович привык, что его девочек надо наставлять: где стоять, что говорить, чего не делать. А тут стояла перед ним женщина, которая сама себе назначила день и порядок в нем, и ждала от отца не совета, а только того, чтобы он не мешал. Он проводил ее до площадки, вернулся и стал ходить по квартире.

Стол у окна был завален работой: кучка мутных зеленоватых камешков, лупа на длинной ручке, медные штифты в жестянке из-под чая, лист бумаги с вычерченным кружком и подсчетами на полях. Петр Егорович постоял над этим, не трогая, и вдруг ясно понял, что дочь его тут не бедствует, не скучает и никого не ждет. От этого ему сделалось и легче, и как-то грустно.

Сидеть без дела в чужой квартире было вовсе невмоготу. К десяти он оделся и пошел к Винокурову. Все-таки со старшей дочкой он много времени провел, а вот с младшей еще не общался.

Дверь открыла незнакомая девушка, одетая к выходу: шаль уже повязана, в руке узелок.

— Здравствуйте, — настороженно кивнул Скородубов. — Мне сказали, что здесь живет Роман Винокуров. Я — отец Анастасии.

— Роман Сергеевич? — переспросила она. — Уехали. Они с Анастасией Петровной в Собрании, у них репетиция. К вечеру, верно, будут.

Просить дать ему дождаться хозяев в чужом доме Петр Егорович не стал. Зато стало интересно, что за репетиции у Насти и Романа, потому он спросил:

— А как туда ехать?

Девушка объяснила все коротко и толково, как умеют только женщины, которые в этом городе живут дольше тебя. Она уже собиралась ступить за порог, когда в подъезде хлопнула дверь, и на пороге оказался посыльный — в форменной шинели, с конвертом в руке.

— Господину Винокурову, — сказал он. — От ее императорского высочества.

Незнакомка взяла конверт, повертела и, чуть подумав, протянула его Петру Егоровичу.

— Если вы к Роману, то прошу, передайте ему. Мало ли, вдруг здесь что-то срочное.

Петр Егорович поглядел на восковую печать, на ровную надпись — на имя Романа и Анастасии — и велел посыльному передать, что бумага будет вручена им лично.

Затем офицер двинулся к лестнице на улицу, под мороз, размышляя о том, что в морской службе он разбирается куда лучше, чем в той жизни, куда его младшая вошла, кажется, обеими ногами. Елена Павловна. Салон по четвергам. Ну надо же! Приглашение, за которое иные, как он слышал от столичных офицеров, в Петербурге полгода платят поклонами.

Тут мимо него пронесся господин с портфелем. Он тоже столкнулся с выходящей из дверей квартиры незнакомкой, которая открыла Скородубову квартиру. Но в отличие от Петра Егоровича, этот господин ее знал, как и она его. Тут-то офицер и услышал ее имя — Александра. Она сказала этому господину то же, что и Петру Егоровичу парой минут назад — Роман ушел на репетицию, будет к вечеру. Тут заметила Скородубова и указала на него.

— Вот, господин Скородубов тоже к Роману Сергеевичу. Если он не против, можете вместе до кузена прокатиться.

Офицер придержал шаг и дождался, пока господин подойдет к нему.

— Артем Михайлович Синицын, — отрекомендовался тот и коротко наклонил голову. — Стряпчий. Слышал, вы тоже к Роману Сергеевичу? Вы не против, если я к вам присоединюсь?

— С превеликим удовольствием, — коротко кивнул мужчина.

Выйдя на улицу, Петр Егорович подозвал извозчика и усадил попутчика первым. В голове же тем временем пошло тяжелым шагом одно слово — стряпчий. Стряпчий человеку нужен для одного: для бумаг перед властями. У юноши, который пишет песни, бумаг для властей не бывает. С другой стороны — Анна вчера обмолвилась, что весь Петербург бурлит после рескрипта императора, в котором упомянут Роман. Может, дело в этом?

Скородубов покосился на попутчика. Спросить прямо — значило влезть в чужую жизнь, а этого Петр Егорович не привык делать даже с родными. Тем паче с человеком, который его однажды здорово выручил, не побоявшись заступиться перед самим контр-адмиралом. Задать же вопрос так, стороной, Петр Егорович не умел. Впрочем, и молчать не дело.

Санки шли вдоль Знаменской, мимо заборов, мимо дровяных складов, мимо баб с корзинами. Офицер говорил о дороге, о морозе, о том, что в Царицыне нынче зимы мягче, о том, что по Волге теперь ходят пароходы так, что нарочный на лошадях отстает, а стряпчий отвечал охотно и по-петербургски подробно. Один раз Петр Егорович спросил как бы между прочим: много ли нынче у частных стряпчих работы? Тот подумал.

— Работы довольно, — сказал он. — Кому привилегию оформить, кому поставку выправить, а кому и объяснение составить. Дела у всех разные.

— Разные, — согласился Петр Егорович.

Неуклюжая попытка узнать, над чем работает этот Синицын, провалилась, так и не начавшись. Но путь впереди еще длинный, авось все же повезет удовлетворить свое любопытство.

* * *

За ночь Арина выспалась так, как не спала с самого Царицына. Проснулась поздно, в пустой квартире, где только и было слышно, что за перегородкой возится Ирина, и долго лежала, глядя на потолок и припоминая, где она. Потом встала, велела подать воды, умылась, тщательно, до блеска растерла лицо, пудриться села к зеркалу сама, никого не подпуская, и в зеркале увидела то, что хотела: лицо отдохнувшее, щеки порозовели, тени под глазами сошли. Дорожную шубку она тут же отложила в сторону, платья пересмотрела все и осталась недовольна — в Царицыне они казались хороши, а здесь, при здешнем свете, при здешних витринах, выглядели провинцией.