Дорога почти кончилась. Завтра они сядут на поезд, на котором с пересадками доберутся до столицы. А там уже ничего не сделать. Только сегодняшняя ночь и оставалась.

Петр Егорович вылез следом и тут же принялся распоряжаться: расплатился с ямщиком, распорядился насчет багажа, отыскал дворника и отправил его за извозчиком. Он все делал спокойно и обстоятельно, как человек, который умеет обустроиться в любом городе и в любой час, и это спокойствие бесило Арину больше всего.

С самого Тамбова поведение мужчины если и изменилось, то только для них двоих. Для всех окружающих он вел себя как обычно — ни словом, ни делом не выделяя Арину. Все в рамках их «легенды» — простой сопровождающий дочери старого знакомого. Подавал руку, подтыкал плед, спрашивал, не дует ли — и ни одного взгляда, по которому окружающие люди могли бы догадаться, что между ними что-то изменилось. А главное — они ни разу не остались наедине дольше, чем на четверть часа, и каждую такую четверть он рассказывал о своей жизни, о своих дочерях, выражая надежду, что Арина с ними поладит, говорил, что в столице они не задержатся и Арина может не переживать — свадьбу они сыграют в самый ближайший срок. Слово «невеста» он при этом не произносил, будто боялся спугнуть, а выходило хуже: выходило так, что теперь все решено и ждать осталось только Царицына и благословения отца.

В найденном поздним вечером доходном доме им отвели две комнаты в конце грязного темного коридора, одна за другой, и еще третью — внизу, у самой кухни, для прислуги. Арина прошла в свою, оглядела некрашеный стол, кровать под серым одеялом, мутное зеркало над умывальником, и с отвращением села на край стула, не снимая шубки.

— Петр Егорович, — сказала она, когда Скородубов заглянул к ней с фонарем в руке, — а билеты?

— Нынче же и возьму, — ответил он. — Касса на вокзале закрывается в десять, я успею. Не сидите тут голодной, велю подать ужин вам и вашей служанке.

Он ушел, прикрыв дверь, и его шаги затихли где-то в глубине двора. Арина посидела еще немного, глядя на свечу, потом встала и позвала:

— Ирина!

Девушка вошла почти сразу, с сумкой Арининых вещей в руках, которые она готовилась разложить по полкам.

— Садись, — приказала ей Арина и, помолчав, добавила: — И дверь прикрой.

Служанка прикрыла дверь и села на краешек стула, а сумку поставила в ноги, приготовившись слушать хозяйку.

— Сегодня ночью, — заговорила Арина негромко, — надо тебе кое-что сделать для меня.

Ирина слушала молча, но подрагивавшие пальцы выдавали ее напряжение. Уж свою хозяйку она знала, и ничего хорошего для себя от нее не ждала. А Арина продолжила ее наставлять:

— Я позову Петра Егоровича к себе. Скажу, что боюсь одна, что не спится, что до утра далеко. Он придет, уж я постараюсь, чтобы не отказался, — Арина невесело усмехнулась. — Я ему скажу, что мне нужен его теплый бок, что мне без него не уснуть, и что я завтра уже не буду ему мешать. Скажу, что хочу, чтобы он взял меня сам. Понимаешь? Сам. Чтоб не я к нему пришла, а он ко мне. Чтоб через силу, как в романах пишут — страстно, чтобы не слушал, как я отбиваюсь.

Постепенно она говорила все быстрее, и щеки у нее загорелись от открывающейся в воображении картины не хуже, чем на морозе.

— Я ему назначу час. Скажу: приходи ровно в десять, в мою комнату, я буду ждать. А в комнате буду не я. В комнате будешь ты.

Ирина подняла изумленные глаза.

— Но барышня…

— Не перечь! — оборвала ее Арина. — Свечей ты не зажигай, — продолжила она, когда служанка заткнулась. — Ни одной. Пусть в комнате будет темно, как в погребе. Ты будешь стоять у стола, спиной к двери. На тебе должна быть лишь одна сорочка, которую легко задрать. Можешь в руке тряпку держать, будто тот стол протирала, но когда он зайдет — замри недвижно. Он подойдет к тебе и начнет тебя брать, как мы с ним и договоримся — силой. И тогда ты и кричи, я тут же прибегу. Сделаю вид, что ушла воды попить, и все будет выглядеть, словно то случайность. Но случайность с оговоркой — он ведь не узнал меня в темноте. Тут я ему и устрою скандал, чтобы он был виноват, а я буду жертвой. И ни свадьбы его, ни венчанья, ни разговоров с батюшкой больше не будет, и никто мне в Царицыне слова против не скажет.

Девка молча покачала головой, словно сомневаясь в рассудке своей госпожи, но вслух ничего не сказала.

Арина же перевела дыхание и посмотрела на служанку в упор.

— Все поняла?

— Да, барышня, — тихо прошептала Ирина, опустив глаза в пол.

Удовлетворенно кивнув, Арина встала, прошлась по комнате и в зеркале над умывальником — мутном, будто залитом молоком — увидела себя: раскрасневшееся лицо, блестящие глаза, поджатые губы. И на одно короткое, холодное мгновение ей стало страшно. Но не от стыда и не от того, что она задумала. А оттого, что все может сорваться. Она понимала, что план ее не блистает надежностью. А вдруг он поймет в полутьме, что перед ним не Арина? А вдруг проявит излишний такт и не станет кидаться на девушку, даже несмотря на предварительную договоренность? Но она отмела все эти мысли. Внизу все горело. Придуманный план жег Арину и хотелось плюнуть и все же притворить его в жизнь, но без всякой служанки. Чтобы офицер действительно вошел и взял ее силой, как в романах. Но тогда не видать ей столицы и молодых кавалеров там. Вернется домой, да еще и станет женой моряка. Не допустить этого желание было гораздо выше, чем потешить свою похоть.

Она обернулась к Ирине и уже более ровным голосом приказала:

— Ступай, поешь. И не постарайся не попадаться на глаза Петру Егоровичу, пока я тебя не позову.

Скородубов вернулся часа через полтора, промороженный, с билетами в кармане и с известием, что поезд отходит завтра в полдень, а в Москве они будут к позднему вечеру.

Арина ждала его в своей комнате, когда он зашел. На столе еще стоял их нетронутый ужин — щи, каша, соленые огурцы в глиняной плошке. Она подняла на него глаза, и он, присев напротив и потирая озябшие руки, невольно задержал на ней взгляд — как и всякий раз в последние дни, будто не решаясь и не умея отвести.

— Я не голодна, — сказала Арина, отодвигая ложку.

— Напрасно. Дорога долгая, а завтра в пути только сдобой от лоточников сможем перебиться.

— Петр Егорович, — она положила руки на стол и посмотрела прямо, — я хочу вас о чем-то просить. И боюсь, что вы рассердитесь.

Он поднял брови и взял ее за руку.

— Говорите.

— Мне не спится, — начала она, с трудом пытаясь скрыть охватившее ее возбуждение. — И не от дороги. В Тамбове я была с вами, и с тех пор не могу найти себе покоя. Понимаю, в пути у нас не было возможности остаться наедине. Всю дорогу — ямщики, попутчики, станции. А нынче последняя ночь, когда мы одни. Завтра вагон, люди, Москва, Петербург, и тогда уже будет не до этого вовсе.

Петр Егорович нахмурился и опустил глаза, будто изучая скатерть.

— Арина Борисовна, — сказал он негромко. — В Тамбове я поступил дурно. Не хочу повторять до свадьбы. Давайте, подождем и уже после, как полагается…

— А я хочу, — перебила его Арина.

Она сказала это очень тихо, но так, что он поднял голову. И тогда она продолжила — быстро, сбивчиво, как говорят вещи, которые стыдно говорить:

— Мне без вас холодно. Я всю дорогу о вас думала, и мне стыдно, и в то же время — все равно. Я не хочу ночевать одна в чужом городе, а утром садиться с вами в поезд и делать вид, что ничего не было. Приходите ко мне. Нынче же. В десять. Я буду ждать, но хочу чтобы вы проявили инициативу, а не отдали ее в мои руки. И прошу, сделайте это, как в романах, где высокий лорд берет своей властью покорную рабыню. Не слушайте, что я буду отбиваться — это игра. Признаться, мне сейчас крайне неловко и стыдно, но… я вас умоляю — выполните мою просьбу!

Мужчина слушал молча. Потом долго не давал ответа, глядя в стол, и Арина уже ждала, что он сейчас скажет «нет», что начнет говорить про честь и снова про то, что можно подождать до Царицына и их свадьбы. Она уже готовила новые аргументы, когда он ответил: