Такие периоды истинной гегемонии, когда всерьез не оспаривалась способность господствующей державы навязывать свою волю и свой «порядок» другим ведущим странам, в истории современной миросистемы были достаточно непродолжительными. С моей точки зрения, примеров тому всего три: Соединенные провинции в середине XVII в., Соединенное Королевство — в середине XIX, и Соединенные Штаты — в середине XX в. В каждом случае их гегемония, соответствующая приведенному выше определению, продолжалась от двадцати пяти до пятидесяти лет[12].
Когда такие периоды заканчиваются, то есть, когда бывшая господствующая держава вновь становится просто одной из ведущих стран наряду с остальными (даже если в течение какого-то периода она еще продолжает сохранять превосходство над ними в военном отношении), произошедшее изменение, очевидно, сопровождается снижением уровня стабильности и, соответственно, — уровня законности. Это предполагает и состояние менее прочного мира. В этом смысле нынешний период, следующий за временем гегемонии США, по сути дела, ни чем не отличается от того, который следовал за окончанием британского владычества в середине XIX в. или голландского — в середине XVII.
Однако если бы этим и ограничивалось описание периода 1990–2025, 1990–2050 или 1990-? вряд ли возникла бы необходимость обсуждения этого времени, за исключением разве технических деталей управления шатким миропорядком (именно с такой точки зрения его и обсуждают многие политики, дипломаты, ученые и журналисты).
Тем не менее, динамика развития на протяжении ближайшей половины столетия или около того, возможно, в гораздо большей степени чревата новыми чертами великого мирового хаоса. Геополитические реалии межгосударственной системы основаны не исключительно и даже не в первую очередь на военном rapport de forces между привилегированными суверенными государствами, которые мы называем великими державами — теми странами, которые достаточно велики и богаты, чтобы иметь необходимые налоговые поступления для развития серьезного военного потенциала.
Прежде всего, лишь несколько государств настолько богаты, чтобы иметь такую налоговую базу, при которой это богатство было бы скорее источником, чем следствием их военной мощи, хотя, конечно, в этом процессе одно подкрепляет другое. И богатство этих государств по сравнению с другими странами определяется как их размерами, так и осевым разделением труда в капиталистической мироэкономике.
Капиталистическая мироэкономика представляет собой систему иерархического неравенства распределения, основанную на концентрации определенных типов производства (сравнительно монополизированного и потому высоко прибыльного производства) в определенных ограниченных зонах, которые именно в силу этого становятся центрами наиболее высокого накопления капитала. Такая концентрация позволяет укреплять государственные структуры, которые, в свою очередь, призваны обеспечивать выживание этих относительных монополий. Но в силу присущей монополиям уязвимости, происходит постоянное, непрерывное и ограниченное, но существенное перемещение этих центров концентрации на протяжении всего периода существования современной миросистемы.
Механизмы изменений носят циклический характер, при котором основное значение имеют два цикла. Продолжительность циклов Кондратьева составляет около 50–60 лет. Фаза «А» цикла в основном приходится на тот период, на протяжении которого наиболее крупные экономические монополии защищены от конкурентов; фаза «Б» кондратьевского цикла представляет собой период географического перемещения производства тех монополий, потенциал которых истощается, а также период борьбы за контроль над новыми перспективными монополиями. Более длительные циклы господства характеризуются борьбой между двумя крупными государствами за то, чтобы стать преемником бывшей господствующей державы через превращение в основной центр накопления капитала. Это длительный процесс, который в итоге ведет к наращиванию военного потенциала для того, чтобы одержать победу в «тридцатилетней войне». С утверждением новой структуры господства его поддержание требует серьезных финансовых средств, что со временем неизбежно ведет к относительному упадку господствующей в данный момент державы и борьбе за положение ее преемника.
Такой тип медленных, но неизбежно повторяющихся структурных сдвигов и перемещения центров капиталистической мироэкономики был чрезвычайно эффективным. Взлеты и падения великих держав в большей или меньшей степени напоминают процессы взлетов и падений отдельных предприятий: монополии держатся достаточно долго, но в итоге их положение подрывается теми самыми мерами, которые принимаются для их поддержания. Следующие за этим «банкротства» являются очистительными механизмами, освобождая от балласта систему тех стран, динамизм которых истощился, и наполняют ее свежими силами. Благодаря всему этому, основные структуры системы остаются неизменными. Каждая монополия власти какое-то время сохраняется, но, как и в случае с экономической монополией, ее основы подрываются именно теми мерами, которые принимаются для ее поддержания.
Все типы систем (физические, биологические, социальные) зависимы от таких циклов для восстановления минимального равновесия. Капиталистическая мироэкономика оказалась достаточно жизнестойкой при самых разных исторических системах. Вот уже на протяжении пятисот лет она процветает — для исторической системы это немалый срок. Но развитие систем имеет не только циклы, но и основные тенденции, всегда углубляющие противоречия (присущие всем системам). Наступает такой момент, когда противоречия становятся настолько острыми, что начинают приводить к все более и более значительным отклонениям. На языке новой науки это означает наступление хаоса (или резкого снижения тех параметров, которые можно объяснить исходя из детерминистских уравнений), что, в свою очередь, ведет к бифуркациям, наличие которых очевидно, но контуры которых непредсказуемы по самой их природе. На этой основе и возникает новый системный порядок.
Вопрос заключается в том, вступила ли уже или вступает историческая система, в условиях которой мы живем — капиталистическая мироэкономика, в этот период «хаоса». В этой связи мне хотелось бы сопоставить некоторые доводы, поделиться предположениями о тех формах, которые может принять такой «хаос», и обсудить действия какого характера мы сможем предпринять в этих условиях.
Я бы не хотел подробно останавливаться на составляющих, которые, с моей точки зрения, обычно определяют фаза «Б» кондратьевского цикла или фаза «Б» господства; поэтому я затрону их очень кратко[13]. Тем не менее, мне хотелось бы отметить, что хотя цикл господства значительно более продолжителен, чем цикл Кондратьева, изменение; цикла господства совпадает с изменением цикла Кондратьева (хотя, конечно, не с каждым из них). В данном случае, такое изменение пришлось на период 1967–1973 гг.
Явления, сопровождающие обычную фазу «Б» цикла по Кондратьеву, следующие: замедление роста производства и, возможно, снижение мирового производства на душу населения; увеличение уровня безработицы трудящихся, получающих заработную плату; относительные сдвиги от производственной деятельности к финансовым операциям в центрах получения прибыли; рост государственной задолженности; перемещение «более старых» отраслей промышленности в регионы с более низкой заработной платой; рост военных расходов, оправдываемых не столько действительно военными потребностями, сколько созданием противоциклического спроса; падение реальной заработной платы в официальной экономике; рост теневой экономики; сокращение производства дешевых продуктов питания; усиление «незаконности» межзональной миграции.
К числу явлений, присущих началу процесса упадка господства относятся: возросший экономический потенциал «союзных» великих держав; валютная нестабильность; снижение значения мировых финансовых рынков при одновременном усилении роли новых центров принятия решений; финансовый кризис господствующей страны; снижение уровня организации (и стабилизации) мировой политической поляризации сил и напряженности (в данном случае — холодная война); уменьшение степени готовности людей жертвовать жизнью ради поддержания власти господствующей державы.
