В «Зияющих высотах» он выдвинул художественную гипотезу о коммунальной природе советского строя как общества агрессивных посредственностей. Его героями были выдающиеся личности, страдающие в окружении посредственных лиц. В «Светлом будущем» он предложил развитие этой гипотезы, показав, как посредственное лицо страдает от своего посредственного окружения. Но есть ещё один уровень социума, ещё одна точка зрения. Мир, который посредственные люди даже не замечают, или начинают обращать на него внимание, когда сами оказываются на краю, на грани выпадения из привычной им посредственной среды. В «Светлом будущем» этот мир маячит Пьяной старухой, бомжихой, побирающейся на помойках. «Никто не помнит, когда она появилась впервые. Не обратили внимания»^[457]. Он, этот незамечаемый мир, страдает от посредственностей в той же мере, что и выдающиеся фигуры. Только не показывает вида. Да и кому нужна эта Пьяная старуха? Кто она? К чему она? «Люди проходили мимо неё, совершенно не замечая её. Она для них не существовала вообще. Так же и они для неё. Вот вам сосуществование двух независимых миров, между которыми исключено всякое взаимопонимание. Зачем лететь на другие планеты, если по улицам бродит эта Пьяная старуха, с которой мы также не можем установить контакта. И не хотим это делать»^[458]. А он захотел. Он решил погрузиться в этот мир, чтобы из него взглянуть на мир людей — мир «в преддверии рая».

Он работал с этим материалом весь прошлый год, но вынужден был его оставить. Спрятать за границей. «Законсервировать» в разобранном виде. Когда ещё доберётся до него! И доберётся ли? Он начал по новой. Теперь уже без подготовительного этапа.

«Кого же именно избрать в качестве ничтожества? Вполне естественно, стали напрашиваться уборщицы, сторожа, дворники, продавцы, милиционеры, солдаты, грузчики и прочие представители рода человеческого, не имеющие никаких помыслов выйти не то что в великие, но даже в мало-мальски значительные личности — в заведующие магазинами и жилищно-эксплуатационными конторами, участковые милиционеры, старшины. Но по зрелому размышлению я их всех отбросил, ибо всегда находилось нечто значительное, что можно было о них сказать. И в конце концов я пришёл к выводу, что ничтожнейшим из ничтожеств является существо, именуемое младшим научным сотрудником без учёной степени и учёного звания, сокращённо — МНСБУСИУЗ, короче — МНСБС, а ещё короче — МНС. Читается это как „МЭНЭСЭ“ или „МЭНЭЭС“, — русская грамматика одинаково равнодушна к тому и другому.

Почему именно МНС? Даю исчерпывающее объяснение. Во-первых, возьмите сам титул и вдумайтесь в него. Переведите его на какой-нибудь иностранный язык, например, так: Джуниор Сайентифик Вокер Визаут Сайентифик Дигри Энд Визаут Сайентифик Ранк. Звучит? И возьмите другой титул: академик. И переведите его на тот же язык. Что получите? Всего лишь Академишен. Смех! Но сравните теперь зарплату и прочие блага, которые получает этот смеха достойный Академишен и гордо звучащий Джуниор Сайентифик Вокер! Чувствуете разницу? Во-вторых, возьмите интеллектуально-творческий аспект. Даже самый посредственный МНС превосходит с этой точки зрения дюжину ещё способных шевелить мозгами академишенов. А часто ли можно встретить имя МНС среди лауреатов всевозможных премий, в энциклопедиях, на страницах популярных журналов, прославляющих выдающиеся открытия?! В этом суть дела. МНС есть существо, имеющее все данные для того, чтобы сделать выдающийся вклад в культуру и навеки вписать своё имя в историю человечества, но не имеющее для этого никаких шансов. Это есть существо с огромным тщеславием и ничтожной зарплатой. Это есть существо, готовое на многое, чтобы заполучить хотя бы самое малое, но с самого начала знающее, что лишь при условии ничтожно малых данных (чем он не обладает) и ещё меньших усилий (на что он неспособен) можно достичь многого. И потому это есть существо, для которого ничтожность как таковая становится не только нелюбимой профессией, но и любимым призванием»^[459].

Ничтожество атакует мир посредственностей — мир реального коммунизма. Кто кого? Вот это сюжет! Что в сравнении с ним «Илиада», «Песня о Нибелунгах» или «Война и мир»?!

На свет появляются первые страницы «Жёлтого дома». Умные, ироничные, злые.

Безжалостные.

Дописать их, правда, ему не дали. «Товарищи» и «сотрудники» вовсю рыли землю в поисках материала, на основании которого можно было бы «законно» с ним разделаться. Подглядывали, подслушивали, подшивали доносы и оперативки.

«Сообщаем, что бывший старший научный сотрудник Института философии АН СССР ЗИНОВЬЕВ А. А. полностью встал на антисоветский путь. В беседах с окружающими он прямо заявляет о готовности вести борьбу с существующим в СССР государственным и общественным строем. В частности, он говорил: „Считаю, что нужно приветствовать всякий протест против этого строя жизни, вплоть до бросания бомб, убийств, покушений — всё, что угодно“.

В последнее время ЗИНОВЬЕВ активно устанавливает связи с антиобщественными элементами, его квартира становится местом встреч антисоветски настроенных лиц. Зиновьев принимает участие в обсуждении готовящихся антисоветских акций, к нему тянутся всякого рода отщепенцы <…>

В повседневной жизни ЗИНОВЬЕВ систематически встречается с рядом корреспондентов капиталистических государств, снабжает их клеветнической информацией и с их помощью организует за рубежом антисоветские кампании в целях привлечения внимания к своей персоне, которая якобы борется за свободу научной деятельности и противопоставляет себя советским институтам, „подавляющим свободу личности“»^[460].

«Всякого рода отщепенцы» — это, должно быть, Венедикт Ерофеев, Георгий Владимов, Слава Лён. А «антисоветские акции» — нелегальная выставка работ Михаила Шемякина, открывшаяся 12 апреля на квартире у фотографа Владимира Сычёва. Её «посетители» смотрят с улицы, через открытые окна, благо квартира на первом этаже. В дом никого «чужого» не пускают сотрудники милиции. Их как-то пустили. Существует фотография (её не раз будет публиковать европейская пресса), на которой запечатлена вся их компания, с жёнами, с маленькой Полиной, сидящая за круглым столом в квартире Сычёвых. Они, видимо, «свои». Или это провокация? Ещё один компрометирующий факт. Но что же такого делают эти «антисоветчики»? На столе — бутылка шампанского, бокалы, виноград, чайные чашки, на стенах — работы Шемякина. Никакого криминала.

Разговаривают! Готовят новые «антисоветские акции».

Вот ещё одна фотография «заговорщиков» (тоже впоследствии растиражированная), сделанная, судя по одежде и составу лиц, в тот же день. Глядя на неё, Венедикт Ерофеев напишет в дневнике: «На бульваре — май 1978-го. Солнышко. Тепло. Мы сидим на лавочке Рождественского бульвара. За спиной (не видно) — в пух и прах разбитый большевиками Рождественский монастырь. А чуть дальше — обе Лубянки, Малая и Большая. Куда нас по очереди таскают — пока на допросы. Мы сидим напротив квартиры фотографа Володи Сычёва, где развешаны работы Шемякина — выставка „Семь лет отсутствия“, которую организовали Лён и Есауленко. А цветные литографии из Парижа Шемякин прислал по „дипканалам“. Нелегально! — в этом соль. Милиция много дней держала квартиру Сычёва в оцеплении, изредка пропуская лишь дипломатов. Шум в Париже большой, в Москве — мёртвая тишина. Скоро „за бугор“ уедет Александр Зиновьев с женой и дочерью. „Зияющие высоты“ начали триумфальное шествие по миру — наш друг Олег Целков, новоявленный парижанин, сказал по телефону, что бестселлер читают даже таксисты (в Москве — Эдик Штейнберг не смог одолеть). Счастливый Зиновьев вовсю, зачем-то и многократно возвращаясь к пустой теме, расхваливает мою „Москву — Петушки“ и „Верного Руслана“ Владимова, который с Натальей Кузнецовой тоже собираются на Запад»^[461].

То, что они вскоре отправятся «за бугор», они ещё не знают. Возможны варианты. «Имеющиеся в Комитете госбезопасности материалы свидетельствуют о том, что вся деятельность ЗИНОВЬЕВА является противоправной и есть юридические основания для привлечения его к уголовной ответственности»^[462].