Аудитория была в шоке, а он не сбавлял оборотов: «Я предъявляю обвинение нашей логике в том, что она потеряла свой предмет, в том, что она не изучает современного научного мышления, в том, что в своей настоящей форме она никому не нужна. <…> Я прошу представителей обоих направлений выйти сюда и ответить на вопросы: что именно они изучают? Какое мышление является объектом их исследования? В каких работах отражён их труд? Я думаю, что они не смогут с честью ответить на эти вопросы, ибо уже давно единственным объектом, с которым они имеют дело, стали категории, взятые напрокат из устаревших метафизических теорий логики»^[230].

И финальный вердикт и призыв: «Мы, логики, сможем сказать, что наша наука нужна обществу, что мы приносим действительную пользу, только тогда, когда оставим в стороне поистине бессмертного Сократа и обратимся к реальному объекту, к изучению современного научного мышления. Только на этом пути возможно дальнейшее развитие логики, вне этого пути — загнивание и разложение!»^[231]

Позиция «станковистов» была столь еретической, что её в равной степени не приняли обе полемизирующие стороны. Однако отныне игнорировать её совсем было невозможно. Разве только вовсе не допускать смутьянов на факультет. Так вскоре и поступили.

Другая значимая дискуссия по теме «Естествознание и философия» состоялась несколько позже на кафедре истории зарубежной философии под руководством Т. И. Ойзермана. В центре её были тезисы по теме «К вопросу о взаимосвязи философии и знаний о природе и обществе в процессе их исторического развития», которые по просьбе Ойзермана подготовили ассистенты кафедры Э. Ильенков и В. Коровиков. Вводный доклад сделал Коровиков. Потом началось обсуждение, которое тоже проходило в несколько раундов.

«Прежде всего, вопрос состоит в том, чтобы понять, в чём общественная необходимость появления философии, как особой формы сознания, как особой сферы разделения умственного труда, — утверждали авторы тезисов. — Какова природа той общественной потребности, которая могла быть удовлетворена лишь философией и не могла быть удовлетворена другой формой общественного сознания: ни религией, ни искусством, ни правосознанием, ни политическими идеями»^[232]. Далее шёл исторический очерк — от Древней Греции до современности, — в котором обозначались «специфические основы исторической необходимости её возникновения, из которых возникла и развилась философия как наука, овладевшая специфическим предметом и методами разрешения этих вопросов»^[233].

Сопоставляя функции философии как науки в разные исторические периоды, Ильенков и Коровиков писали: «Потребность в относительно самостоятельном, специфическом философском аспекте рассмотрения возникает из природы самого „конкретного“, т. е. если употребить более точное слово — научно-теоретического познания. Научно-теоретическое мышление человека возникает и развивается, как указывал Энгельс, вместе с исследованием „природы самих понятий“ и без последних вообще невозможно. Научно-теоретическое познание предполагает сознательное обращение человека с самими формами, в которых и посредством которых он научно-теоретически отражает мир, явления природы и общества. Исследование логических категорий как форм, в которых и посредством которых совершается научно-теоретическое познание явлений природы и общества, происходящее в философии параллельно и на основе процесса формирования и развития самих этих категорий, которое происходит всегда и везде в ходе конкретно научно-теоретического познания мира человеком, и выступает в истории философии как её объективное содержание, как подлинный её предмет»^[234].

Отталкиваясь от слов Энгельса о том, что «из всей прежней философии самостоятельное значение сохраняет ещё учение о мышлении и его законы — формальная логика и диалектика», Ильенков и Коровиков рассуждали: «Диалектика не является монополией философии, она присутствует в любом научном знании. Именно потому, что законы диалектики всеобщи, их и изучает (вскрывает) любая наука в любом своём объекте и тем самым вскрывается истина объекта. В своей чистоте и абстрактности законы диалектики могут быть исследованы и вычленены лишь философией как логические категории, как закон диалектического мышления. Лишь делая своим предметом теоретическое мышление, процесс познания, философия включает в своё рассмотрение и наиболее общие характеристики бытия, а не наоборот, как это часто изображают. Философия и есть наука о научном мышлении, о его законах и формах, причём, конечно, материалистическая наука, рассматривающая формы и законы мышления как аналогии соответствующих объективных всеобщих форм развития объективной действительности»^[235].

В заключительном 15-м тезисе давалось определение предмета философии на современном этапе её существования: «Значение философии для науки о природе и обществе состоит в том, что она стихийность познания заменяет осмысленным, наиболее совершенным методом подхода к объекту исследования, учит обоснованно, всесторонне пользоваться мышлением, вооружает научное познание самосознанием. „Без теоретического мышления невозможно связать между собой хотя бы двух фактов природы или уразуметь существующую между ними связь. Вопрос состоит только в том, мыслит ли при этом правильно или нет…“ (Энгельс. Диалектика природы). Вот на этот-то вопрос и должна ответить научная философия, в этом смысл и необходимость её существования в системе наук»^[236].

Концепция, предложенная молодыми философами, была выстроена изящно и убедительно. Они не только уважительно ссылались на труды и идеи Маркса и Энгельса, но показывали, что как раз только в эпоху марксизма и в первую очередь благодаря подлинно научному исследованию капитализма, осуществлённому Марксом, стала ясна роль философии в системе научного знания: «Маркс показал образец сознательного применения философии к некоторым отраслям конкретного знания, в частности, к политической экономии»^[237], — говорилось в тезисах. Однако сделанный в итоге вывод носил совершенно антимарксистский характер, ибо в рамках такой постановки вопроса из предмета философии напрочь выпадал весь исторический материализм, то есть учение о классовой борьбе и пролетарской революции. Вступала она в противоречие и с «ленинским учением» об ощущении, о чувственном познании мира. Вероятно, авторы и сами не до конца осознавали, на что они подняли руку. Им, впрочем, быстро растолковали.

«Когда началось обсуждение этих тезисов на заседании Учёного совета философского факультета (а таких заседаний было несколько), — вспоминает В. А. Лекторский, — на Ильенкова и Коровикова буквально обрушились многочисленные критики, которые не пользовались какими-либо рациональными аргументами, а в основном ссылались на высказывания классиков марксизма-ленинизма и указывали на опасность того пути развития философии, который предлагается в тезисах („вы зовёте нас в душную сферу мышления, — заявил один из них, — но мы туда не пойдём“). Выступали и сторонники. Насколько я помню, позицию авторов тезисов защищали П. В. Копнин, А. А. Зиновьев, Г. П. Щедровицкий, А. С. Арсеньев. Сторонники тезисов (и сами авторы) пытались ответить на критические высказывания. По вопросу об онтологии Ильенков и Коровиков заявили, что её нет и не может быть в составе марксистской философии. „Наиболее общие (или, точнее, всеобщие) законы развития бытия“ и законы мышления совпадают и выявляются именно на основе анализа мышления. („А как быть с теорией отражения?“ — воскликнул один из критиков. „„Отражение“ является неудачным словом, — парировал А. С. Арсеньев. — И вообще ленинский „Материализм и эмпириокритицизм“— это незрелая работа в отличие от „Философских тетрадей“ того же автора“, — продолжил он. Я хочу напомнить, что всё это говорилось в 1954 г.!) По вопросу о философском характере исторического материализма авторам тезисов сказать по существу было нечего, и это, конечно, делало их позицию уязвимой перед идеологической и демагогической критикой»^[238].