На семинаре герои «Русской трагедии» ведут политические и социологические дискуссии. Без оглядки и без надежды. Без страха и упрёка.

«— Потуги „Кремля“ к усилению своего контроля за происходящим в обществе очевидны. Но в этом нет ничего особенного. Это можно отнести к обычному стремлению власти навести порядок в стране. Интересно то, что делает власть для этого.

— Она многое делает!

— Это рутина, суета сует. Важно, что она делает социально значимого. А с этой точки зрения следует обратить внимание на поиски некоего врага и даже на изобретение такого врага, во всяком случае, на создание образа такого врага.

— Как в сталинские годы: „враги народа“, троцкисты, шпионы и диверсанты.

— А в гитлеровской Германии — коммунисты, евреи.

— А теперь террористы.

— Даже угроза некоего мирового терроризма. Но этого мало. На этом долго не протянешь. Исподволь раздувают и, я уверен, провоцируют специально неких экстремистов. Бритоголовые фашисты. Национал-большевики. Теперь усиливаются антикоммунистические намерения.

— Но всё это не такие уж значительные явления. А коммунисты теперь вполне ручные.

— Верно. Но достаточно того, что они дают повод, какой-то материал властям для создания определённой идеологии и законодательства, которые придают политическому режиму черты, напоминающие режимы Муссолини, Гитлера, Сталина и других диктаторов.

— Но у нас вроде демократию создают!

— На словах, в пропаганде. А на деле нечто другое. Сейчас готовятся законы относительно дискредитации существующего („конституционного“) социального строя. По этим законам, не только практические намерения свергнуть его, но даже просто публичная его критика и теоретический анализ, разоблачающий его суть, будут расцениваться как преступление. А это — конец демократии, если таковая в какой-то мере была.

— Значит, фашизм?

— Нечто вроде либерального фашизма»^[817].

На две трети «Русская трагедия» состоит из теоретических трудов и публицистических выступлений Зиновьева 1990-х — начала 2000-х годов. Это своего рода свод его газетных статей и интервью. Многие главки являются буквально фрагментами его бесед с журналистами «Правды», «Труда», «Советской России», «Рабочей газеты», «Родной газеты» и др. Наверное и впрямь, писать о главном для него — о социальной гибели России — Зиновьев не только традиционными художественными средствами, но даже теми, которые он создал внутри своего собственного творчества, не мог. Литература для него кончилась. Остался только крик.

«— Мне нынешнее состояние России напоминает отступление разгромленной армии, — говорит Защитник. — Причём отступление паническое. Бросается всё, что трудно или невозможно сохранить, удержать за собой. Так бежать легче. Убегают, спасая шкуру, немногие. Остальные отстают, гибнут. Наживаются мародёры.

— И при этом создают видимость успехов, подъёма, побед, — говорю я. — Такого пускания пыли в глаза и хвастовства не было даже в советские годы.

— Надо оправдаться, скрыть реальное положение, сохранить своё положение, нажиться.

— И к чему это приведёт?

— Почему „приведёт“? Уже привело. Забавно слушать, когда говорят об угрозе кризиса и даже катастрофы. Катастрофа уже произошла. Мы живём в состоянии катастрофы. А нам всё твердят, будто мы не близки к ней, не на грани катастрофы. Президент сказал, что России сейчас никто не угрожает. За кого нас принимают?! За круглых идиотов?! Нам действительно уже не угрожают, поскольку нас уже разгромили!! Нас убили, а мёртвым смерть не грозит.

— Но мы пока живы! Надо же что-то делать! Хоть что-то!

— Это концепция нынешней власти. Концепция узаконивания капитуляции. Делать хоть что-нибудь — значит, делать вид, что что-то делается для спасения страны. Это имитация дела, показуха, видимость. Если делать, то, как говорится, по-большому. Что-то из ряда вон выходящее.

— Что?

— Не знаю. Может быть, подняться во весь рост и с пением „Интернационала“ идти на верную смерть, как делали когда-то коммунисты»^[818].

Но и криком уже — не докричишься.

Критик умер. Его свезли на кладбище. Рукописи выбросили на помойку. Семинар прекратил работу.

Критик умер. Но сам Зиновьев был живее всех живых.

Квартира на Чертановской (а позже — на Воробьёвых горах) радушно принимала всех — и прежних друзей, и новых, и вовсе не знакомых людей, искавших общения и духовной поддержки.

Профессор Иркутского государственного университета, философ О. А. Кармадонов вспоминает: «С Александром Александровичем Зиновьевым я познакомился лично в период моей стажировки в Институте социологии РАН летом 2001 года. Встреча — почти случайна. Заглянув по какой-то надобности в редакцию журнала „Социально-гуманитарные знания“ на Большой Никитской, разговорился с сотрудниками. Оценил, в частности, тот факт, что они создали в „СГЗ“ „авторскую страницу Александра Зиновьева“. <…> В редакции „СГЗ“ особо отметили обязательность и ответственность А. А. — все материалы он предоставлял чётко в срок, в соответствии с графиком. Поговорили о нём, и в итоге мне был даже предложен его домашний телефон.

Спустя пару дней я ему позвонил и договорился о встрече. Встретились мы 13.07.2001 г. у А. А. в квартире в Северном Чертанове. Открыл дверь сам хозяин — очень доброжелательный и улыбчивый, со строгими внимательными глазами. Пригласил в гостиную, усадил на диван, достал „Боржоми“ и мы начали разговаривать. А. А. рассказал, что бывал в Иркутске, „правда, ещё до войны“.

Я, готовясь к встрече, набросал предварительно вопросы, которые хотел бы задать А. А., но в итоге забыл даже раскрыть блокнот — беседа шла стихийно, импульсно и невероятно интересно. Говорили о многом — о перманентно конкурентных взаимоотношениях Запада и России, о возможных элементах новой социальной теории, которая помогла бы нашему обществу не потеряться в глобальном мире, о взаимоотношениях власти и интеллектуалов, о причинах крушения СССР и о многом другом.

В то время в нашем обществе всё чаще звучала идея о том, что России необходимы какие-то прорывные субъекты — регионы-лидеры, отрасли-лидеры, предприятия-лидеры. Эти субъекты, которые назывались поимённо (и перечислялись на пальцах одной руки), должны-де стать локомотивами развития, которые вовлекут потом в свою динамику и все остальные субъекты. Обсудили мы с А. А. и это. Я поинтересовался его мнением относительно наличия таких „точек развития“. Александр Александрович довольно грустно сказал, что, на его взгляд, доминирующая пока тенденция — всё-таки тотальная деградация. Деградация на фоне всё более набирающей силу „кажимости“, под которой А. А. понимал создание видимости социального благополучия, консолидации, развития. Когда дела в стране обстоят всё хуже, а праздников и шоу становится всё больше. В СССР, по словам А. А., тоже была практика демонстрации, и довольно мощно развитая, однако в то время демонстративность и реальность всё-таки не отстояли друг от друга так далеко, как сейчас, в постсоветской России.

Проговорили мы часа три. А. А. подарил мне „Зияющие высоты“. Потом я засобирался (думаю — пора и честь знать), мы вышли в прихожую и ещё там проговорили около часа. В этот момент пришла супруга А. А. — Ольга Мироновна, после знакомства первым делом поинтересовавшаяся — накормил ли меня хозяин? А. А. растерянно уставился на меня, а я — на него. Ольга Мироновна махнула рукой, сказала укоризненно: „Всё понятно“. Бог ты мой, о какой еде можно было вообще думать?! Я ведь говорил с самим ЗИНОВЬЕВЫМ!»

А вот как вспоминает первый визит к Зиновьевым совсем молодой в ту пору журналист А. С. Блинов: «В 2003 году к нам в экспертный отдел аналитической дирекции „Первого канала“ пришёл новый сотрудник — известный журналист Станислав Стремидловский — яркий, любознательный, читающий. Как-то в разговоре он поделился, что знаком с Александром Зиновьевым и периодически берёт у него интервью для газеты, а на вопрос можно ли встретиться с Зиновьевым, сказал, что это сделать просто, так как профессор совершенно открыт для общения и будет рад новому знакомству. На встречу к Александру Александровичу мы пришли не только с коллегами по „Первому каналу“, но также пригласили друзей (историка и политолога Ирину Ефремову, историка и политолога Ольгу Погонину, философа Алексея Никонова — правнука В. М. Молотова, дипломата Станислава Исмагилова). В почти том же самом составе мы встречались с Александром Александровичем дважды.