Бесчестная война каждый день уносила десятки жизней, обрекала на бегство тысячи мирных граждан. Он не мог спокойно смотреть на бойню, которую страны НАТО устроили в Югославии. Его приводила в отчаяние и безучастная политика России. Как русский писатель, он не мог молчать. 20 апреля 1999 года он опубликовал проникнутое болью и горечью воззвание «Русские, восстаньте!». «Убивают страну, а Россия спокойно на это смотрит! — негодовал он. — Есть же у русских возможность брать в руки оружие, есть возможность стрелять. Даже быть убитым — это и то уже форма протеста. Неужели непонятно: всё это запланировано, сейчас идёт проба сил, а со временем коснётся и нас. Россию сотрут с лица земли, русских истребят. Так нет же: все в России живут так, будто ничего не происходит! Но есть же в стране правительство, вооружённые силы, генералы. Если бы Россия проявила себя более серьёзно, пошла хоть на какие-то жертвы, эти западные вояки наложили бы в штаны от страха. А в России все ждут подачки от МВФ: ах, как бы их чем не разгневать, как бы не сказать поперёк. Мне сегодня очень больно от того, что мы, русские, капитулировали перед мировым противником, предав то, что выстрадали ценой невиданных жертв, предали самих себя, своих предков и своих потомков. Предали, бросив их на растерзание общим врагам. И уж совсем невыносимо больно от мысли, что такая же участь ждёт нас самих. Русский народ, восстань же, в конце концов, против нашего общего смертельного врага!»^[769]

Как мог он стремился донести свою позицию и до западной аудитории. Он не уставал повторять при каждой возможности, что война на Балканах — это война против самой Европы. Лишь единичные его интервью доходили до печати. Никто не хотел расстраивать себя правдой. Под натиском всемогущей пропаганды свобода слова, бывшая столько лет незыблемой ценностью европейской культуры, уступала свои позиции, извращалась, становилась фантомом.

О надвигающейся деградации европейского мира он говорил на конгрессе швейцарского ПЕН-центра «Писатели и свобода самовыражения», прошедшем 7–8 мая в Лугано. Его доклад «Проблема свободы самовыражения» был воспринят с напряжённым вниманием и горячо обсуждался. В нём он обратил внимание коллег на то, что уход с исторической сцены коммунизма и СССР ознаменовал не только наступление посткоммунистической эпохи, но и постдемократической также, так как все достижения западной демократии, которые использовались организаторами холодной войны в качестве эффективного оружия против коммунистического строя, оказались больше им не нужны. Наступает эпоха нового «демократического тоталитаризма», когда самобытность и самостоятельность народов только препятствуют процессу глобализации и потому подвергаются насильственной унификации. «Свобода творческого самовыражения как отдельных личностей, так и целых народов стала втискиваться в рамки ограничений, облекаемых в иллюзорную форму либеральной демократии. В страны Западной Европы тоталитарная демократия приходит на смену демократии либеральной в виде насильственной американизации и глобализации. За стремление западного мира к господству над всем человечеством западным людям приходится так или иначе расплачиваться путём установления у себя дома новой формы тоталитаризма. Либеральная (гражданская) демократия теряет смысл и становится неуместной в новом мировом порядке»^[770].

Он покидал Европу без сожалений. «Я Запад никогда не принимал, и Запад не стал моим миром, — говорил он интервьюеру „Белорусской деловой газеты“. — Он был для меня чужим, чужим и остаётся. В своё время Россия не приняла меня, а я не принял Запад. Я возвращаюсь, потому что больше здесь находиться не могу. Запад есть враг России, враг моего народа. И поэтому моё место — на родине»^[771].

20 мая 1999 года ОВД «Чертаново-Северное» города Москвы выдало Александру Александровичу Зиновьеву, 1922 года рождения, паспорт гражданина РФ 45 98 407751.

«Суверенное государство» Александр Зиновьев вошло в состав России.

Ещё месяц ушёл на сборы. И вот настал день возвращения. 30 июня 1999 года. Накануне европейская и российская пресса сообщила о предстоящем событии. Корреспондентов интересовало, почему Зиновьев возвращается в Россию именно сейчас, чем вызвано его решение. Его ответ был прост: «Мне многие говорят, зачем ты едешь, там сейчас плохо, трудно, ты не представляешь даже как. Знаю, что плохо, может, и не представляю насколько. Но именно потому, что плохо, я и возвращаюсь. Я никогда бы не вернулся, если бы в России было хорошо — хорошо в их западном духе»^[772].

Его спрашивали, с каким настроением он возвращается на родину. Что мог он ответить? Всё совсем не так, как хотелось бы: «В моём возрасте и в этом состоянии трудно говорить о каком-то настроении. С одной стороны, я рад, что возвращаюсь на Родину. С другой — я знаю, в каком плачевном положении она находится. Конечно, мне хочется помочь ей и её народу. Но вопрос — кому я буду помогать? Та Россия, какой она получилась, — её я не приемлю в смысле социально-политической системы. Та система, которая была, — она меня не приняла и вышибла. Кто бы что ни говорил, но вместе с крахом коммунистической системы рухнула и Россия. Прежде всего она рухнула как национальное государство. За последние десять лет продолжительность жизни её населения сократилась на десять лет. Два миллиона детей покинуло семьи и стало беспризорниками. До пяти миллионов детей школьного возраста не посещают школы. Там двенадцать миллионов безработных, ужасающе растущее число наркоманов, алкоголиков, проституток. Короче, там успешно реализуется программа хорошо известного всем нам Збигнева Бжезинского, заявлявшего, что для русских хватит и пятидесяти миллионов, т. е. Россия постепенно становится колониальной страной со всеми вытекающими последствиями. Поэтому и настроение у меня противоречивое, и чувства противоречивые. Единственно, что меня как-то успокаивает, — это то, что несколько раз побывав там, я встретил людей, которые, по их выражению, работают в пользу любой России и надеются на её выздоровление. Я хочу быть среди этих людей»^[773].

Интересовал и другой вопрос. Чем он будет заниматься. Наукой, литературой, политикой? Да тем же, что и раньше. Читать лекции, писать статьи и книги, принимать участие в общественной жизни. Жить согласно своим принципам и взглядам. «Я знаю, что я должен делать, и я это делаю. Я продолжаю исследовать западное общество, ситуацию в России, делаю прогнозы относительно того, что происходит и что будет происходить. Я буду сообщать результаты своих исследований своим соотечественникам, но как они этим воспользуются, это их дело. Я вовсе не строю иллюзий на этот счёт»^[774].

Что точно, то точно. Он всегда жил без иллюзий. И теперь готов был ко всему.

Утром в Париже на первой полосе «Le Monde» появилось его прощальное объяснение с Западом «Почему я возвращаюсь в Россию». Он напоминал, как он оказался в эмиграции и почему вынужден был так долго жить на чужбине вопреки своим взглядам и интересам. Он напоминал, каким было то время и какой была в те годы Европа. Он писал о тех катастрофических переменах, которые произошли в России и на Западе в последнее десятилетие. Он констатировал капитуляцию человечества перед экспансией глобализма и американизации. Он отрекался от Европы, предавшей свои социальные идеалы и достижения — демократию, либерализм, свободу слова, плюрализм, нравственные императивы, от Европы, допустившей разгром России и бесчеловечную войну на Балканах. «Решающим мотивом моего возвращения является не то, что я еду в свою страну, а то, что я оставляю Запад, который стал моим врагом»^[775]. Он предупреждал, что слепое подчинение интересам США приведёт страны Европы к разрушению самих основ европейской цивилизации и к утрате национального суверенитета. Он говорил об этом с болью и выражал надежду, что Россия ещё сыграет свою роль в борьбе за сохранение европейских ценностей. «Возвращаясь в Россию, я остаюсь верен самим принципам Западной Европы»^[776].