— Асса, Асса! — азартно подбадривал пожилой танцор сам себя, а мы заливались хохотом, — Александр, я увидел! — доложил он мне, когда вконец запыхался и брякнулся на скамейку.

— Что именно?

— Кости и суставы точно вижу, пусть и не чётко. Внутренние органы пока нет. Всё слишком туманно.

— С человеком легче будет, — кивнул я ему, радуясь успеху ученика.

— Почему? — удивился он.

— Шерсти нет и контакт плотней, а это имеет большое значение, — хохотнул я, поняв, что он только что сообразил, как я его отправил по далеко не самому лёгкому пути.

Пусть так, зато с людьми ему будет теперь намного легче и проще работать. А то мог добиться первых успехов и воспарить на лаврах, уже не так упирая в тренировки. Шалишь, потенциальный родственник. Я же предупреждал, что спрос нынче будет вдвое, вот и подсунул собак, усложняя первый этап обучения.

— Александр Сергеевич, ну зачем? — протянул он с некоторой обидой в голосе.

— Чтобы думали и не стеснялись вопросы задавать. Спроси вы меня, чем собака от человека при диагностике отличается — я бы честно ответил.

— Учту, — улыбнулся он в ответ, всё-таки донельзя довольный результатом.

Дылду мы с Маминым встретили на вокзале. После проведённой операции он условно мог передвигаться, но лишь в жёстком корсете.

Пришлось разложить переднее сидение, броситв на него сложенное в два слоя ватное одеяло, чтобы он принял положение полулёжа.

Мы такое предполагали, оттого и выехали на двух машинах. Матушку Дудолина главврач посадил к себе. Чтобы не слишком трясти бойца я чуть приспустил шины и ехал не больше шестидесяти километров в час, тщательно объезжая все колдобины. Вроде довезли и выгрузили без приключений.

— Поехали! — первым начал я диагностику, и лишь потом, минуты через три, уступил место Мамину.

— Компрессию ему хирурги в госпитале убрали, но четыре позвонка…

— Пять, — поправил я ученика, — Так ещё в одном трещина есть. Второй снизу, — подсказал я.

— Слаб я ещё, но да, разглядел таки. Теперь давайте снимки и историю болезни посмотрим. — Попросил он, так как изначально я ему запретил это делать. Опять же — ради пользы обучения.

— Это ваше. Изучайте, а я пока кофе сварю. Дылда, тебе чай или кофе? — спросил я у пациента.

— Кофе! А мне можно? — воспрял тот духом.

— Не ссы в трусы боец — радуги не будет! — грубоватой армейской шуткой разрядил я напряжённую атмосферу, — Ты у нас через пару — тройку дней своими руками этот корсет гвоздями на стенку прибьёшь, причём, со своим личным автографом! Костыли видел? Вот и ты свой корсет туда разместишь.

Перед лечением злоупотреблять расходом Силы я не стал. Приготовил кофе на плите.

Чем хороши рентгеновские снимки — на них можно показывать, тыча пальцем и объясняя.

Теперь уже Мамин у меня в учителях будет.

— Смещений я не заметил, но небольшие переломы дужек и суставных отростков, которые часто упускают при рентгенографии, имеют место быть. Даже я их при диагностике увидел, хотя на снимках они не читаются, — заметил он, когда я пришёл с чашками в руках и джезвой.

— Сейчас, кофе попьём и начнём, помолясь, — разлил я напиток по кружкам.

— Александр, а вы верующий? — очень осторожно поинтересовался главврач.

— Как и все мы, после Афгана. Так ведь, Дылда?

— Угу. Под обстрел попадёшь, такой, где головы не поднять, во что только не поверишь, — подтвердил пациент, попросив себе в кофе две ложки сахара.

— Вот и я про то же, — отставил я в сторону пустую кружку, и показательно похрустел пальцами.

— Сокол, а это не очень больно?

— Представь, что у тебя по позвоночнику будут ползать добрые божьи коровки, и собирать его по кусочкам. Если и кольнёт где — не обижайся. Они же стараются, — приступил я к первому, самому верхнему.

Блин блинский! На весь сеанс меня не хватило! Пришлось брать паузу и на часок сгонять к знакомому дубу.

Зато в это время его маманя парня с ложечки успела покормить холодцом, который моя матушка вчера весь день готовила, а я для него позавчера добывал ингредиенты этого крайне полезного блюда.

И нет, это было нелегко. У нас лето в разгаре. Никто скотину и птицу в это время не забивает без особых причин. До осени растят. А если и забьют, то лишь ради празднества какого. Вот и метался я от села к селу, добывая где лытки с рулькой, где уши, а где и вовсе куриные лапки. Холодца Дылде много потребуется, теперь дня на три это его главное питание. Ну, и нам, глядишь, что-нибудь да перепадёт по случаю.

Закончили мы с восстановлением его позвонков и дисков лишь под вечер, когда у меня уже снова Сила была на исходе.

— Малое Исцеление? — спросил я у Ратибора, прикидывая, хватит у меня резерва или нет.

— Зелье Регенерации ему влей, — ответил он недовольно, — Уже должен же понимать, что к чему! У них абсолютно разный принцип действия! И завтра не забудь встать до рассвета. Пациента всерьёз до туалета приспичит, а вы, вояки, парни гордые. Если в кровати обосрётесь, то целую трагедию из этого устроите. А нам отрицательных эмоций при лечении не нужно! Понял!

— Так точно! — отозвался я дурашливо, вызвав недовольный хмык наставника.

Я откинулся на спинку стула и несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, разгоняя кровь.

Потом сходил за снадобьем, и лишь потом, споив его Дылде, успокоился.

— Сергей Иосифович, проверяйте. Я закончил!

Мамин хоть и ничего мне не сказал, но я знал, что он тоже успел до лиственницы сбегать. Так-то его резерв Силы я частенько контролирую, чтобы ученик не надсадился и сам порой подсказываю, когда у него дело к красной чёрточке подходит.

Врач подошёл к кровати, где Дылда уже задремал после снадобья, положил ладонь ему на поясницу и замер. Я тоже замер тоже, наблюдая со стороны. Воланд сидел у двери, выжидающе глядел то на меня, то на ученика. Этот, понятно, косточку ждёт.

Первые минуты ничего не происходило. Мамин стоял, закрыв глаза, и просто дышал — ровно, размеренно, как я его учил. Потом я заметил, как чуть дрогнули его пальцы. Начали двигаться, медленно перебирая позвонок за позвонком.

— «Концентрация у него хорошая, — тихо сказал Ратибор. — Руки слушаются. Теперь бы ещё мозги не отключились».

Я мысленно усмехнулся, но промолчал.

Минут через пять Мамин открыл глаза и убрал руку. Выдохнул, провёл ладонью по лицу.

— Ну? — спросил я.

— Два позвонка, которые вы ставили последними, — он запнулся, подбирая слова, — Они ещё не до конца схватились. Я вижу микротрещины вдоль тел. Очень тонкие, но они есть.

— Где именно?

Он показал — точно, те самые места, где я уже чувствовал, что Резерв на исходе, и пришлось брать паузу.

— Молодцом, — одобрительно кивнул я. — А что с остальным?

— Остальное, — Мамин снова прикрыл глаза, восстанавливая картинку, — Остальное сложилось правильно. Диски на месте, нервные окончания не зажаты. Тот позвонок с трещиной, которую врачи в госпитале не заметили, он нарос заново. Я вижу молодую костную ткань. Ещё рыхлую, но уже свою.

— Зелье Регенерации всё доделает, — сказал я, — Завтра утром он сам встанет. Не без помощи, но встанет. Мать под руку подхватит — дойдёт до туалета. Это главное.

— Не рано? — усомнился врач.

— Проверим, — я усмехнулся. — Если я ошибся — вы же меня и поправите.

Утром, ещё до рассвета, я уже был на ногах. Вышел во двор — туман над травой, роса, паутина на кустах блестит. Хорошо. Воланд выскочил следом, потянулся, зевнул. Мы с ним молча обошли участок — я проверить, всё ли на месте, он — пометить, всё что можно и нельзя.

В доме, где лежал Дылда, уже горел свет. Сквозь занавеску я увидел тень — мать его хлопотала у кровати, что-то поправляла.

— Не спали? — спросил я, войдя без стука.

— Боюсь, — призналась она. — Вы сказали, что он сегодня встанет. А вдруг что не так?

— Вдруг — это когда гадают, — перебил я. — А мы не гадаем. Мы знаем наверняка.