Я как раз заканчивал с проверкой солонцов — объехал на Ниве три точки, подсыпал соли, поправил лапник. Воланд бегал рядом, уже привыкая к машине и не боясь её урчания. Приехал, а у ворот — знакомая «Волга» с тонированными стёклами. И сам Евгений Степанович Трофимов сидит на лавочке, курит, явно нервничая.

— Здравствуйте, — сказал я, подходя. — Чего раньше не предупредили? Я бы встретил. Это хорошо, что дождей не было, а то ведь и не проехали бы.

— Здравствуй, Александр, — он потушил сигарету, поднялся. — А я вот… по личному. Хотел поговорить.

Вид у него был — хуже некуда. Жёлтизна на лице, мешки под глазами, руки трясутся. Не от похмелья — от страха. Я такое уже видел в Афгане, когда пацаны понимали, что рана серьёзней, чем казалось.

— Проходите в дом, — сказал я. — Поговорим.

В доме Татьяна уже накрыла на стол — чай, варенье, печенье. Но Трофимов к еде не притронулся, только чашку с мятным чаем взял, и то — машинально.

— Выкладывайте, — сказал я, когда мы остались вдвоём в комнате. — Что врачи сказали?

Он помолчал, посмотрел в окно, потом перевёл взгляд на меня.

— Цирроз, — выдохнул. — Ранняя стадия, говорят. Но — цирроз. Предложили операцию. — Он горько усмехнулся. — Представляешь, Соколов? Меня — под нож. А я всю жизнь боялся больниц. Даже зубы лечить — и то через раз.

— А что именно предлагают? — уточнил я. — Резекцию? Шунтирование?

— Не знаю, — он махнул рукой. — Я не стал вникать. Сказал — подумаю. И сразу к тебе.

— Ко мне?

— А к кому? — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты же знахарь. Ты, говорят, того, из ОРСа, от псориаза вылечил. И брата его. И жену начальника… Я знаю, Соколов. У меня глаза много где есть. И уши — тоже.

Я откинулся на спинку стула, задумался.

— «Цирроз, — мысленно произнёс Ратибор. — Это серьёзно. Не как псориаз. Тут печень — основа. Если её разрушить — конец. Но на ранней стадии… можно. Наши травы помогут. Но — цена».

— Какая цена вас устроит? — спросил я вслух, хотя знал, что наставник имел в виду не деньги.

— «Силы. Много силы. И времени. Месяца три, не меньше. И — его желание. Он должен бросить пить. Совсем. Иначе — зря потратимся».

Я кивнул и повернулся к Трофимову.

— Евгений Степанович, я могу вам помочь. Но — условия.

— Какие? — он весь подобрался.

— Первое — вы бросаете пить. Совсем. Ни коньяка, ни водки, ни пива. Даже квас — и тот под вопросом.

— Это… — он замялся. — Это сложно. Работа у меня такая. Приёмы, встречи…

— Второе, — перебил я, не давая ему оправдаться. — Диета. Ничего жирного, жареного, острого. Травяные чаи, каши, овощи. Мясо — только постное, и то — раза два в неделю.

— А третье?

— Третье — цена, — я назвал сумму. — Пятьсот рублей за полный курс. Три месяца. Включены эликсиры, сборы, мази. И моё наблюдение. Раз в две недели вы приезжаете — я смотрю, как идёт процесс.

Трофимов побледнел. Не от страха — от возмущения. Товарищ не привык платить.

— Пятьсот⁈ — он вскочил. — Соколов, это грабёж! В обкомовской больнице мне операцию за бесплатно сделают!

— Сделают, — спокойно ответил я. — Только после операции вы месяц проведёте на бюллетене. Потом — ограничения. Потом — таблетки до конца жизни. А у меня — через три месяца вы забудете, что такое цирроз. Но — это ваш выбор.

— И ты не уступишь? — он сел обратно, уже не злой, а растерянный.

— Не уступлю, — твёрдо сказал я. — Потому что мои травы — это не аптечная ромашка. Их добывать, растить, настаивать — время и силы. А время, Евгений Степанович — это деньги. И не только мои, но и ваши. Я думаю, мы понимаем, о чём говорим?

Он замолчал. Долго сидел, глядя в стол. Я не торопил. Татьяна заглянула в комнату, хотела что-то сказать, но я лишь покачал головой — и она бесшумно закрыла дверь.

— «Он согласится, — уверенно сказал Ратибор. — Я чую. Он не хочет умирать. А операция для него — как приговор. Он же из тех, кто должен всё контролировать. А тут — лечь под нож и довериться чужим рукам… Страшно».

— Ты прав, — мысленно ответил я.

— Ладно, — Трофимов поднял голову. — Пятьсот, так пятьсот. Только — результат. Чтобы я через три месяца забыл, что такое цирроз.

— Забудете, — пообещал я. — Но — помните об условиях. Ни капли спиртного. Ни куска жареного. Иначе — деньги назад не верну, а здоровье — не гарантирую.

— Понял, — он достал из внутреннего кармана пиджака пачки денег. — Вот. Здесь пятьсот. Считай.

Я пересчитал. Всё точно.

— Тогда — с Богом, — я встал, протянул руку. — Приезжайте через неделю. К тому времени у меня будет приготовлен первый курс.

— А пока? — он пожал мою ладонь.

— А пока — вот, — я достал из холодильника небольшую банку с мутноватой жидкостью. — Это — настойка для чистки печени. Принимать по двадцать капель на стакан воды, утром и вечером, за час до еды. На неделю хватит. И — диета. Запомнили?

— Запомнил, — он спрятал банку в портфель. — Спасибо, Соколов.

— Не за что, — ответил я. — Спасибо потом скажете. Когда сами увидите.

Он уехал. Я стоял у ворот, смотрел вслед «Волге», и думал.

— «Пятьсот рублей, — усмехнулся Ратибор. — Это в ваших деньгах? Много?»

— Много, — кивнул я. — Но он их заплатил. Потому что для него здоровье — дороже. И он это понял.

— «А для тебя?»

— А для меня — это возможность купить в теплицу новую систему полива. Пусть только материалы, дальше сами соберём. И Татьяне — шубу. Мутоновую. И маме — путёвку в санаторий.

— «Ты добрый, — недовольно заметил наставник. — Слишком добрый. Я бы взял с него тысячу».

— А я бы взял ноль, если бы он был простым мужиком, — ответил я. — Но он — обкомовский. Для них деньги — расходный материал. А для меня — возможность помогать тем, кто не может заплатить. Так что не осуждай.

— «Не осуждаю, — вздохнул Ратибор. — Просто учу. В моём мире за такие снадобья отдавали последнее. А иногда — и жизнь. И это правильно. Люди должны знать цену своему здоровью, тогда они внимательней будут за собой следить».

— В моём — тоже дорого бывает, — сказал я. — Только не все это понимают. Да и медицина у нас бесплатная, разбаловала народ.

Я пошёл в дом. Татьяна встретила меня вопросом:

— Ну что?

— Договорились, — ответил я. — Через неделю — первый курс.

— Ты справишься, — она поцеловала меня в щёку. — Я знаю.

— Мы справимся, — поправил я. — Все вместе.

Воланд, который всё это время крутился у ног, радостно гавкнул — то ли соглашаясь, то ли просто так, и умчался к Лампе.

Это жена так новенькую назвала. Радостная такая лаечка нам досталась, так и светится позитивом, как лампочка.

За окном — новый день. Полный забот, хлопот и надежд.

А в теплице уже зреют травы для новых снадобий. Для воинов — афганцев, и для престарелых красоток, желающих блеснуть хотя бы ещё раз в жизни.

А я что? Я ничего, что могу и успеваю — делаю. Но вот снадобье от рака, пусть самое простенькое, для ранних стадий, пока не тяну. Ратибор хоть и утверждает, что у нас на него всё есть, но на этот серьёзный эликсир не хватает моих навыков Концентрации, и резерва Силы. Дальше я уточнять не стал, иначе наставник тут же заставит меня ещё каналы прокачивать, а это займёт много времени, и больно. Пусть и терпимо. Примерно так же, как после серьёзной тренировки, или марш-броска с полной выкладкой на десять километров. Короче, всё тело на следующий день ноет и просит оставить его в покое. А у меня служба. Пока я не готов валяться целыми днями в отходняке, когда ты ни петь, не плясать…

Моё благостное настроение продлилось недолго.

Работы по строительству дома для матушки ещё идут, и я периодически туда хожу, чтобы контролировать процесс и отвечать на вопросы.