– Я сегодня была у Миранды… у матери Имоджен из школы, с которой ты ездил на ипподром, помнишь? Так вот, она призналась, что ты подкупил ее – подарил новенький «Бентли», чтобы она забыла про наш разговор. Тот самый, когда она сказала мне, что Лили упала с лошади и ушибла ногу… – Бет блефует, но Эван этого не знает. – Тебе это с рук не сойдет. Заставлять свою дочь, шестилетнего ребенка, врать про собственную мать… про отчима… до чего же грязно и мерзко. Я тебе этого не спущу!..

– Что за ерунду ты несешь? – перебивает Эван. – Послушай, я понимаю: ты убита горем после смерти матери… Мне правда жаль. Лили тоже переживает…

– Да пошел ты на хрен! Это ты убил мою маму… слышишь, Эван? – Бет в ярости взмахивает руками. – Устроил гребаный скандал, и у нее не выдержало сердце!

– Умоляю, Бет, давай без нецензурной лексики. Ты знаешь, я терпеть не могу, когда женщины ругаются.

– Плевать мне, долбаный ты мудак, – вырывается у нее.

– И мразь, – добавляет он, ухмыляясь. – Ты же так меня обычно называешь?

– Тоже мне ругательство. – Бет закатывает глаза и качает головой. – Ты врешь… и мы оба прекрасно это знаем. И Лили знает. И Ник тоже. И полиция узнает, когда я найду доказательства. Пусть тебя арестуют у всех на глазах!

Эван смеется в голос.

– Удачи, Бет. Иди, пока охрана не выставила тебя за дверь. Разве мало тебе унижения – жить с мужчиной, который издевался над твоим ребенком? Стоять за него горой, будто слепо влюбленная девочка, не видя очевидного и отказываясь верить в правду? Я не вызываю полицию только из уважения к твоему трауру.

– Давай, Эван, звони! – Бет хватает телефон с его стола. – Я расскажу им правду и добьюсь расследования. Пусть все видят, какой ты извращенный лгун.

Эван вздыхает, словно ему вдруг стало скучно.

– Мы оба прекрасно понимаем, что это ровным счетом ничего не даст. Просто уходи, Бет. Тебе же лучше будет. А у меня день расписан по минутам. – Он поворачивается к окну и встает к ней спиной – точно так же, как в тот день, когда она сказала, что хочет развода; в то самое утро, когда пропала Марта.

– Что ты с ней сделал? – вырывается у нее. Бет даже не уверена, произнесла ли это вслух.

– С кем? С Лили? Ради бога, Бет, не будь смешной…

– Не с Лили. Если не считать того, что ты морочишь ей голову и заставляешь врать всем вокруг… Нет, я про Марту. Что ты сделал с Мартой?

Она и сама не понимает, зачем спрашивает. Нет никаких доказательств, будто Эван – или кто-то другой – причинил Марте вред, но ее словно подтолкнула какая-то тянущая, тревожная мысль, как перед приступом мигрени. Бет чувствовала то же самое тем злосчастным утром: Эван вел себя странно, выдавая это поведением, мимикой, жестами… Словно исчезновение прислуги его не удивило и ни капли не встревожило.

В памяти всплывает тот день: распахнутые настежь двери… нигде нет Марты… телефона и паспорта тоже, но машина и одежда на месте, и тот шарф в саду… а еще шампанское… Господи, шампанское… Вот что было странным – Эван будто собирался праздновать. Или горевать? Догадывался, что Бет намерена от него уйти? Марта ему сказала? Или он силой вырвал у нее признание? А может…

Эван по-прежнему молчит, стоя к ней спиной. У Бет перехватывает дыхание.

– Господи… – Она закрывает рот рукой, с трудом сдерживая крик. – Господи… Это ты. Ты что-то сделал с Мартой!

Тогда она объяснила его поведение шоком. Бет и сама была не в себе, парализованная страхом. Ей и в голову не пришло, что Эван – мягкий, вежливый, податливый Эван, с которым она прожила почти десять лет, отец ее ребенка, – способен причинить кому-то вред намеренно.

Ее иногда удивляло, что он сумел добиться успеха, будучи бесцветным, вялым и почти бесхребетным типом, – по крайней мере, такое он производил впечатление. Она не понимала, как его не растоптали все эти стереотипно беспощадные бизнесмены, с которыми он работает каждый день, и те самодовольные женоненавистнические придурки из жуткого масонского клуба, всегда вызывавшего у нее одно лишь омерзение. Но, возможно, настоящего Эвана она никогда и не знала…

Бет вспоминает его слова в тот день, когда исчезла Марта. Они обсуждали, куда та могла деться, перебирали версии. Полиция задавала разные вопросы: были ли у Марты друзья, приятели, любовники… Бет тогда с полной уверенностью заявила, что у них с Мартой не было друг от друга секретов. Та обязательно поделилась бы с ней тайнами, ведь сама Бет охотно раскрыла перед ней душу, рассказывая и про опостылевшего мужа, и про любимого Ника.

«Так ли хорошо ты ее знаешь, Бет? – сказал тогда Эван. – В конце концов, знаем ли мы кого-то по-настоящему?»

О господи! Иисусе милосердный!..

Страх пронзает ее острым копьем. Бет вдруг понимает, что почти ничего не знает про Эвана, не имеет ни малейшего понятия, кто он такой. Может быть, маньяк? Мстительный убийца? Нет. Нет-нет-нет… Эван на убийство не способен… только не он…

В кабинет заходят охранники, и она резко оборачивается. Горло перехватывает. Один из них ей знаком – это Рави, добродушный великан с густой бородой и теплой улыбкой.

Сейчас он смотрит на нее с тихой печалью.

– Простите меня, пожалуйста…

Бет качает головой и сжимает ремень сумочки так сильно, что ногти впиваются в ладонь.

– Все в порядке, Рави, – улыбается она. – Я как раз собиралась уходить.

Октябрь 2019 года

– А, Дэн… заходи… рад видеть.

Не успел я заглянуть в кабинет Вудса, как шеф поднимает голову. Он зовет меня по имени и встречает приветливо. Более того – почти с улыбкой. Дурной знак. На него это совсем не похоже. За все время работы под началом Вудса я ни разу не видел его столь дружелюбным.

– Как дела?

С каждой секундой мне все больше становится не по себе.

– Все в порядке, сэр, – отвечаю осторожно. – А у вас?

Он растягивает губы в притворной улыбке. Кажется, у Вудса в принципе никогда не бывает «все хорошо». Он всегда выглядит так, будто носит брюки на два размера меньше положенного.

– Наверное, нервничаешь?

– Э-э-э… а должен? – Да, я нервничаю. Вудс и любезность – вещи несовместимые. Особенно если дело касается меня. Это действительно настораживает. – Почему вы так думаете, сэр?

– Ну… у тебя же скоро родится ребенок, – пожимает он плечами. – Недолго осталось, верно?

Невероятно, что он вообще об этом помнит!

– Ах да, ребенок… Фиона должна родить с недели на неделю, хотя считает, что малыш торопиться не станет.

– Женщинам виднее. Моя миссис Вудс все три раза перенашивала, и медикам пришлось силком вызывать роды. В этом нет ничего приятного: тогда и схватки сильнее, и мучений больше.

Я вздрагиваю. Слышать слово «схватки» из уст Вудса невыносимо. Как и думать, что у него с миссис Вудс трое детей, – значит, как минимум три раза ему довелось заниматься с ней сексом. Я стараюсь выкинуть эту мысль из головы, иначе потом замучают кошмары.

– Будем надеяться, до этого не дойдет, – говорю я, мечтая, чтобы он поскорее сменил тему.

– Все роды помню как сейчас… кровища, крики… но в итоге…

Я мысленно умоляю его замолчать.

– …С последним, с Джошуа, жене пришлось совсем тяжко. Почти пять кило мальчишка вымахал. До сих пор не понимаю, как она его из себя выдавила. Порвалась, разумеется, вся; швы накладывали…

– Простите, сэр, – перебиваю я, стараясь выбросить из головы образ разорванной промежности миссис Вудс. – Зачем вы меня вызвали?

Мне срочно нужен стакан воды.

– Семья, Райли, – это главное! – произносит Вудс таким тоном, будто собирается исполнить гимн. – Станешь отцом, и все изменится. В первую очередь ты сам.

Спорить я не собираюсь.

– Ты поймешь, что в жизни теперь другие приоритеты… – Вудс берет со стола фотографию и смотрит на нее почти с нежностью. – Ради семьи мужчина готов на все. Он должен заботиться о своих детях, защищать их, беречь…

Я бы с удовольствием сказал: «Спасибо за лекцию, но давайте ближе к делу?» – однако не хочу выглядеть хамом. Да и увидеть человеческую сторону Вудса – даже в таком извращенном проявлении – удается нечасто.