– О'кей, – говорю я.

– И не забудь про назначенную встречу с терапевтом: она в пятницу утром.

– О'кей, – снова говорю я.

– И, если ты в какой-либо момент захочешь вернуться домой, ты можешь это сделать. Я уже поговорила с деканом о том, чтобы ты завершила процесс обучения из дома.

– Я собираюсь закончить учебу здесь, но спасибо.

Как только они уходят, Дани пишет сообщение в группе и говорит, что нам следует всем собраться вместе ради небольших поминок по Аннике. Колледж не захотел устраивать по ней ночную службу, как они сделали по Брайсу. Они не захотели оплакивать убийцу. Я бы тоже не захотела. Так что я не отвечаю на сообщение.

Спустя несколько часов я получаю сообщение от Чарли.

Я знаю, что он просит только по поручению Дани. Я выхожу из дома в пижамных штанах и худи.

Когда я открываю дверь дома парней, все собрались в гостиной. Сэм, Чарли, Джейк и Дани. Группа кажется куда более маленькой без Уэса, Эшера и Анники в комнате. Я останавливаюсь в проеме и раздумываю о том, чтобы развернуться и уйти. Дани встает и подходит к двери, обнимает меня и плачет. Я обнимаю ее в ответ и тоже плачу.

Мы сидим в почти полном молчании в гостиной, с открытыми окнами, слушая дождь. Но есть что-то приятное в том, чтобы собраться вместе группой. Даже если никто не говорит, по крайней мере, мы не одни.

– Я установила маленький мемориал для нее на заднем дворе, если захотите добавить к нему что-нибудь, – шепчет Дани. – Но я вас не принуждаю.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на нее.

– Думаешь, Уэс вернется и захочет мемориал для той, кто пырнула его ножом, у себя на заднем дворе? – Слова звучат более резко, чем я хотела сказать.

– Я знаю, что она поступила неправильно, – начинает Дани. – Но у нее явно было душевное расстройство, а мы не заметили этого вовремя, чтобы помочь ей. Она нуждалась в нашей помощи.

Я встаю, чтобы уйти.

– Я никогда ее не прощу и никогда не буду по ней скорбеть. Я знала, что мне даже не следовало сюда приходить.

– Были и хорошие воспоминания тоже, – тихо говорит она. И хотя это, возможно, и правда, никакое их количество не смогло бы уравновесить плохие за один только этот год. – Просто останься здесь с нами еще ненадолго, пожалуйста? Ты можешь спать в комнате Уэсли.

Ее умоляющий тон заставляет меня усесться обратно ради еще одного раунда дружеского молчания. Когда все расходятся спать по своим комнатам, я тащусь вверх по лестнице и останавливаюсь между дверями Уэсли и Эшера. Я поднимаюсь по лестнице на чердак в комнату Эшера и обнаруживаю, что все осталось точно так же, как было при нем. Я забираюсь в его постель и засыпаю.

Половина Пембрука все еще считает меня Пембрукской Психичкой; другая половина думает, что я убила Пембрукскую Психичку. Все это неправда. Хотя, я полагаю, последнее, возможно, и верно. Это я довела Аннику до этого, так что, видимо, это я ее убила.

Я чувствую на себе взгляды всех своих сверстников, когда забираю свои шляпу и мантию для церемонии вручения дипломов. Шепотки, сопровождающие меня. Я могу лишь скрежетать зубами, когда спешу прочь из студенческого центра, чувствуя, что у меня украли радость, сопровождающую церемонию вручения дипломов. Я чувствую, что у меня украли весь год. И это меня злит. Чем больше я об этом думаю, тем сильней я злюсь. Как она могла так со мной поступить? Любой нормальный человек просто решил бы перестать дружить после окончания учебы. Она могла бы просто разорвать всю нашу дружбу в тот самый первый выходной, когда увидела его имя в моем дневнике. Разумеется, у меня не было бы друзей в течение последнего года обучения, но даже это было бы лучше, чем нынешняя ситуация. Мой терапевт говорит, что естественно злиться на нее, нормально давать этому гневу выход. Я не должна его сдерживать.

Не успев осознать, куда направляюсь, я оказываюсь на передней террасе дома парней. Я захожу внутрь, миную пустую гостиную, кухню, направляюсь прямо к задней двери. И в дальнем конце двора стоит, опираясь на деревянную изгородь, маленький мемориал, установленный Дани. Это деревянный крест с плюшевым жирафом, свечой, цветами и кучей фотографий всех нас.

Так что я даю выход своему гневу.

Я поднимаю крест и ломаю его о колено, бросая куски в костровую яму. Я пинаю жирафа через изгородь и отрываю головки цветов, выдергиваю лепестки и начинаю раздирать фотографии.

– Я тоже подумывал о том, чтобы это сделать.

Я оборачиваюсь и вижу Уэсли, стоящего у задней двери.

– О боже мой, ты вернулся. – Я бегу к нему, и он кряхтит, когда я обнимаю его. – Извини. – Я отпускаю его, вспомнив о ножевом ранении у него на боку. – Ты в порядке?

– Душевно – нет. Физически… тоже нет.

– Когда ты вернулся?

– В понедельник, – говорит он.

Но сейчас четверг, а он так ничего и не сказал.

– О. Ты так и не написал, или не позвонил, или…

– Ага, – говорит он. – Мне просто нужно было немного времени.

Он хватает жидкость для розжига с бетонных ступеней, поливает ею обломки и ошметки мемориала Анники и поджигает их. Мы оба сидим на стульях вокруг маленького костра.

– Мне нужно, чтобы ты все мне рассказала, и мне нужно, чтобы это была правда.

Я не хочу причинять ему еще больше боли, но я устала лгать и не думаю, что смогла бы, если бы попыталась.

– Мне так жаль, – говорю я.

– Правда, Слоан.

Так что я рассказываю ему про дневник, про сотрудничество с Эшером, чтобы поймать Майлза. Я рассказываю ему про то, как Эшер застукал меня за попыткой сокрыть улики, и про соглашение, которое мы заключили, чтобы он помог мне. Затем я рассказываю ему, что произошло в тот вечер, когда я обнаружила его наверху. Вся эта история кажется отрепетированной из-за того, что я уже столько раз ее рассказывала: Грейнджу, своим друзьям, терапевту, а теперь и Уэсу.

Его рот сжимается в жесткую линию, когда он выслушивает все это.

– Где ты была? Где ты была, когда она увела меня наверх?

– Я была с Эшером, – признаюсь я.

– Чем вы занимались?

Я не могу этого сказать.

– Думаю, ты знаешь, – шепчу я.

Мы смотрим, как пламя трещит и шипит. Фотографии теперь лишь пепел на ветру. Я не хочу спрашивать его о том, что это означает для наших отношений, или о том, хочу ли я их вообще. Разве я могу вообще когда-либо действительно быть с Уэсом, если половина моего сердца принадлежит другому?

– Мне жаль, – снова говорю я.

– Я знаю, что этот год выдался тяжелым для тебя, и большую его часть я был так сильно занят с Мариссой и домом, что даже не осознавал, что происходило. Тебе пришлось принимать непростые решения и делать трудные вещи. И я даже не виню тебя за то, что ты влюбилась в моего кузена, потому что, похоже, он был одним-единственным, кто поддерживал тебя во время всего этого. Я просто жалею о том, что ты не рассказала мне об этом.

– Я тоже жалею, что не рассказала. – Насколько иначе все сложилось бы, если бы я просто доверилась ему с самого начала? – Мы расстаемся? – спрашиваю я.

Он делает глубокий вдох.

– Ага, полагаю, да. Как пара, но не как друзья.

Друзья. Опять это слово. Но на этот раз я чувствую облегчение, услышав его. Он должен меня ненавидеть; он должен желать больше никогда не видеть меня снова. Я бросаю взгляд на него в оранжевом отсвете костра, прежде чем встать и подойти к нему. Он поднимает на меня взгляд, недоумевая, что я делаю, когда я сажусь к нему на колени, подгибаю ноги и прижимаюсь к его груди. Он выдыхает и обнимает меня, прижимая к себе до тех пор, пока не погаснут последние тлеющие угольки.

– Почти готова? – спрашивает Адриенна с моего порога.

Я стою перед зеркалом в своей спальне в шляпе и мантии поверх белого платья.

– Да, я готова.

Когда мы уходим из квартиры на церемонию, я чуть не спотыкаюсь, запнувшись о маленький сверток, лежащий на нашем коврике. Разорвав его и заглянув внутрь, я вижу нечто похожее на большую пачку бумаги. Я вытаскиваю ее из упаковки и читаю приклеенный спереди липкий листочек с запиской.