Эта сцена проигрывается у меня в голове. В разгар поиска мы услышим открывающуюся дверь и побежим в кухонную кладовку, где едва найдется место для двоих. Наши сердца будут бешено стучать друг напротив друга, когда мы будем смотреть сквозь дверные доски, как Майлз положит ключи на стойку. Он пойдет в гостиную и включит что-нибудь по телику, и руки Эшера начнут лениво бродить по мне. Его большой палец скользнет по моей нижней губе, и…

– Ты думаешь об этом, не так ли? – поддразнивает он.

Я резко выпрямляюсь, мои щеки краснеют.

– Нет.

В тусклом свете я вижу белизну его зубов, когда он улыбается, подначивая меня.

– Если хочешь переспать со мной, Слоан, просто так и скажи. Мы можем сделать это здесь, в доме твоего бывшего.

Мой рот открывается и снова закрывается от его наглости, но он просто играет в игры. Ведет себя как идиот.

– Здесь внизу ничего нет. Я пойду посмотрю наверху.

Я оставляю его на кухне и поднимаюсь по лестнице вместе с Лосем, все еще следующим за мной по пятам. С площадки открывается вид на маленькую ванную и спальню. В комнате Майлза чуть почище, чем внизу, и пахнет его одеколоном. Это тошнотворный запах. Удушающий. Я начинаю выдвигать ящики комода и копаться в них. Заходит Эшер, говоря, что на кухне ничего нет, и принимается проводить осмотр в шкафу, небрежно расшвыривая вещи вокруг. Когда я заканчиваю обшаривать последний ящик, я встаю и сталкиваюсь с Эшером, напялившим шлем Дарта Вейдера.

Он нажимает кнопку сбоку, изменяющую голос, когда он говорит:

– Слоан, я твой убийца.

– Не смешно. – Я проталкиваюсь мимо него.

Он снимает шлем.

– Эта штука вполне крутая. Кажется, будто я видел кого-то в подобной на Хеллоуин в прошлом году.

– Ты и правда видел, – отвечаю я, начиная рыться в шкафу.

– Подожди-ка минутку, – говорит он, сложив два и два. – Так это профессор был с тобой на хеллоуинской вечеринке в прошлом году?

– Угу, в этом самом шлеме.

– Ха, забавно. После того как вы с ним ушли, Уэс разнес этого типа в пух и прах за то, что тот был чертовски странным. Сказал, что спросил, может ли он попробовать преобразователь голоса, а этот тип отказался снимать шлем. Полагаю, теперь мы знаем почему.

Я игнорирую его, когда встаю на цыпочки, пытаясь ощупью обыскать верхнюю полку шкафа.

– Не могу поверить, что ты заставила этого типа пойти с тобой на студенческую домашнюю вечеринку и рискнуть тем, что его увидят.

– Не волнуйся, после вечеринки он был вознагражден за свою храбрость. – Я пытаюсь дотянуться до края коробки в углу, и мне это почти удается.

Эшер кладет шлем обратно и подходит ко мне со спины, чтобы помочь.

– И что это была за награда? – спрашивает он у меня над ухом, как раз когда мне удается коснуться коробки и ее содержимое вываливается и рассыпается вокруг нас.

Я поворачиваюсь и поднимаю на него взгляд.

– Используй свое воображение. – Я наклоняюсь, чтобы начать собирать то, что вывалилось из коробки, и он делает то же самое.

– В этом нет необходимости. Я помню, в каком конкретно костюме ты была в ту ночь, учитывая, что на тебе почти не было одежды…

Я ахаю, перебивая его:

– О господи.

Все в этой коробке касается… меня. Здесь мои фотографии, билеты на представления, которые мы смотрели, бумажное меню из посещенной нами забегаловки, на котором я нарисовала нас в виде человечков в стиле палка-палка-огуречик, копии моей домашки по его курсу и несколько экземпляров книг в бумажных обложках, которые я комментировала для него. Мы копаемся в этом ворохе, Эшер тихо говорит: «Что за хрень», перебирая сувениры.

– Я даже никогда не видела некоторые из этих фоток. – Я поднимаю одну из них, снятую с улицы через окно «Боба». Тут есть фото, где я разговариваю с Анникой перед зданием английского факультета, еще одно, где я сижу в своей машине. – Когда, черт побери, он их сделал?

– Это словно какой-то жуткий алтарь в обувной коробке, посвященный тебе, – говорит Эшер, затем прокашливается, передавая мне фото.

На нем я сплю в постели топлес. Я ахаю и выхватываю у него фото, разрываю его и убираю к себе в карман.

– Лучше сама перебери остальное.

Я просматриваю их, ища другие обнаженные фотографии, и именно тогда я нахожу снимок своего дневника. Не снимки с его содержимым, но просто с кожаным дневником, лежащим на кухонной стойке в его старой квартире. Вероятно, он был сделан в тот день, когда я вернулась туда, расстроенная по поводу Тристана, и написала для него надгробную речь. Это было до того, как у нас с Майлзом все стало реально серьезно, и он больше проявлял любопытство по поводу дневника, чем расстраивался, что я общалась с кем-то другим, в то время как крутила шашни с ним. Я рассказала ему, что это такое, и он спросил, может ли он почитать дневник. Если он сделал снимок обложки, как знать, не сделал ли он еще и снимки того, что внутри.

Внимание Эшера привлекают фары, светящие через окно спальни.

– Это он, – говорит он. – Пошли. На кухне есть задняя дверь.

Я второпях убираю все назад в коробку, за исключением фото моего дневника.

– Однако же мы не нашли дневник – у меня нет доказательств.

– Мы можем вернуться. Ну же. – Он утаскивает меня, прежде чем я успеваю забросить коробку обратно в шкаф.

Мы несемся вниз по лестнице и к задней раздвижной двери, как раз когда слышим ключи у передней двери. Я треплю Лося по голове на прощание, прежде чем закрываю за нами дверь и скрываюсь в ночи вместе с Эшером.

Воскресным утром меня будит электронное письмо от Майлза, в котором он спрашивает, можем ли мы назначить встречу на другой срок, и говорит, что будет в этих местах через две недели, если я буду свободна. Мне немедленно становится дурно, когда я вспоминаю посвященный мне алтарь в обувной коробке у него в шкафу. Если мы что и выяснили прошлой ночью, так это то, что Майлз, несомненно, одержим мной. Все еще предстоит узнать, является ли он убийцей или нет.

Этим же утром я получаю сообщение от Анники, гласящее, что у нас состоится обязательный отчет о выходных в одиннадцать в «Бобе». Сейчас 10:50. Я натягиваю свитер и домашние штаны, чищу зубы и отправляюсь в кафе. Они обе уже сидят на нашем обычном месте, когда я прибываю. Я едва успеваю усесться со своим кофе, когда Анника начинает допрашивать меня.

Она склоняет голову набок, когда я сажусь, и спрашивает:

– Где ты вчера была весь день?

Ее обвинительный тон застает меня врасплох, но тем не менее я смотрю ей в глаза, чтобы солгать прямо в лицо:

– Я была в Айви-Гейт в гостях у Тай. Я же вчера вам об этом сказала. – Я украдкой бросаю взгляд на Дани, но она опускает глаза на свой кофе.

– Что ж, Тай выложила пост, что в эти выходные она была в Нью-Йорке со своей мамой. Итак, какова настоящая причина того, что ты отмазалась от обеда в честь моего дня рождения? – спрашивает Анника.

Я даже не подумала о том, чтобы выяснить у Тай, чем она в действительности занималась. Я открываю рот, чтобы сказать что-нибудь, но не издаю ни звука. Они обе ничего не знают ни про страницы дневника, ни про Майлза, ни про тот факт, что я ношусь туда-сюда, играя в детективов вместе с Эшером. Но я знаю, что должна сказать.

– Хорошо, я была в Бостоне, – говорю я. – С Эшером.

У Анники такой вид, словно я отвесила ей пощечину.

– С Эшером? – Ее глаза суживаются при взгляде на меня, словно бы она все еще мне не верит.

– Ага. – Я пожимаю плечами, притворяясь, будто в этом нет ничего особенного. – Если вы мне не верите, просто спросите его.

– Погоди-ка, так вы двое теперь типа пара? – спрашивает Дани.

– Ты забила на обед в честь моего дня рождения ради Эшера? – снова повторяет Анника.

Я осознаю, что если уж я должна лгать, тогда я вполне могу сказать ту ложь, которую мы уже планировали всем говорить. Просто я не думала, что мы так быстро до этого дойдем.

– Мы уже это запланировали; я просто не сказала вам, потому что… мне было стыдно. – Я думаю, что она проникнется ко мне жалостью, если я это скажу, и будет меньше злиться из-за того, что я забила на обед, но это не срабатывает.