Но потом в оранжерее, в пятнах солнечного света, проклюнулся крошечный бледный росток трупного цветка. И Данте вновь стал местной знаменитостью.

Как и предсказывал Чарли, Ботаническое общество каким-то странным образом пронюхало об этом событии. Потом новость дошла до «Друзей кладбища», фонда «Лайонс» и сообществ Те-Кохе, которые хоть как-то интересовались садоводством (а таких, похоже, было большинство).

Все они жаждали своими глазами увидеть это цветочное чудо. Данте всерьез подумывал затеряться в горах Уревера на год или же присоединиться к экспедиции в Антарктиду.

Но тут, как и обещал Чарли, вмешалась Элеонор и назначила один-единственный день для посещения оранжереи всеми теми, кто хотел утолить свое любопытство.

– Всего-то три часа, дорогой, – сказала она Данте. – Уверена, ты сможешь продержаться, ни в кого не выстрелив.

– Просто проследите, чтобы никто из них не заходил в дом, – сказал Данте. – И не трогал мою кошку.

Данте и сам не понимал, как «кошка» превратилась в «его кошку», но это случилось – так же плавно, как потягивание кошки на солнце.

– С ней все будет в порядке, – заверила его Элеонор. – Все общества Те-Кохе любят кошек.

И вот настал день икс. Данте все утро молотил по боксерской груше, пока на одном боку у нее не образовалась приличная вмятина. Затем он почистил все свое огнестрельное оружие, надраил бронежилет и заточил ножи.

К двум часам подъехали Элеонор, Андреа и Чарли. Они поставили во дворе большой стол, на котором красовались одноразовые стаканчики, домашний лимонад и разнообразные пирожные и кексы.

Присутствие Андреа озадачило Данте, но потом он вспомнил, что она состоит в Ботаническом обществе Те-Кохе.

– Да, дорогой, я уверена, она здесь только поэтому, – сказала Элеонор, когда он поделился с ней своей догадкой. – А теперь ступай, помоги ей с шатром.

Данте поймал себя на мысли, что все было не так ужасно, как он ожидал. Да, в саду толпился народ. Это факт. Но люди выстроились в аккуратную очередь, чтобы взглянуть на трупный цветок, и, скорее всего, никто из них не был вооружен. (Элеонор наложила вето на его предложение установить у калитки металлодетектор.)

На неделе они с Чарли усердно поработали в саду, и теперь ни один листочек не торчал. Данте даже получил удовольствие, затачивая цепь бензопилы. Он вдруг понял, какой мощный боевой потенциал скрывается в садовых инструментах.

А в оранжерее тем временем распустилось трупное растение – огромный, диковинный, шокирующий цветок высотой около трех метров, с фиолетовым воротником, достойным елизаветинской моды, и тычинкой, напоминающей вытянутый язык.

В теплице стоял запах разлагающейся плоти – аромат, до ужаса знакомый Данте, – но это, казалось, никого не волновало. На фоне растения без конца фотографировались (сам Данте категорически отказался в этом участвовать), гости наперебой жали ему руку и поздравляли, словно Данте лично заставил цветок распуститься.

Люди были… приветливы. Именно так. В доме Данте царила уютная атмосфера.

Странно, ведь он и не думал, что такие слова могут относиться к его жизни. Но факт оставался фактом.

– Молодец, – прошептала Элеонор, протягивая ему стакан с прозрачной жидкостью.

Данте сделал глоток и понял, что напиток щедро сдобрен алкоголем.

– Грейс приготовила лимонад для взрослых, – пояснила Элеонор. – Градусов сорок пять, не меньше.

Данте попытался подобрать слова, но на ум ничего не приходило.

– Ты прекрасно справляешься, дорогой, – сказала Элеонор, похлопав его по руке. – И все гости ведут себя прилично. Хотя мне придется проследить, чтобы мистер Уиттакер и Бернард не начали разговаривать. Они вечно спорят о том, как лучше подрезать розы. Будто кто-то из них смыслит в этом больше Чарли! Но драка нам сегодня ни к чему.

– Спасибо, что все организовали, – сказал Данте.

– Мы теперь друзья, – ответила Элеонор, посмотрев на него своими зелеными глазами. – Так что можешь на меня рассчитывать.

– А вы на меня, – сказал Данте и поразился тому, насколько весомы эти слова и как легко ему стало.

На часах была полночь. Данте спал крепко, не видя снов, а кошка свернулась клубочком у него под боком. В нескольких кварталах отсюда спала Элеонор. Лунный свет пробивался сквозь щель в шторах и серебристым сиянием освещал ее лицо.

А Чарли, уснувший в старом родительском доме, видел сны. Такие могут присниться лишь тем, кто говорит с призраками.

Он шел по полю, усыпанному золотыми лилиями, где каждый цветок сиял, как солнце. И когда парень улыбался им, лилии вспыхивали еще ярче и приветственно колыхали лепестками.

В оранжерее Данте при свете полной луны трупный цветок начал выпускать в ночь свою пыльцу.

Призрак миссис Дэвисон наблюдал за тем, как пыльца оседает на листьях и улетает прочь сквозь вентиляционные отверстия в крыше оранжереи.

Она переглянулась с Шарлоттой Эванс – та умерла в 1955 году и в силу странного стечения обстоятельств числилась президентом Ботанического общества с 1940 по 1959 год.

– Ну вот, приплыли, – сказала миссис Дэвисон. – Похоже, Чарли не знает, что́ теперь начнется.

– Вот тебе и тихое, мирное лето, – вздохнула Шарлотта. Она хрустнула костяшками. – Впрочем, время на подготовку еще есть.

– Пожалуй… – отозвалась миссис Дэвисон. Взгляд ее выцветших глаз ушел сквозь стекло в иной мир. Она вздохнула. – Надеюсь.

– Ты знаешь, я решился, – торжественно объявил Гарри Арно. – Хочешь, расскажу тебе то, что еще не говорил никогда и никому?

Дело было вечером, в конце октября.

– Это насчет того, что ты сделал во время войны? – поинтересовалась Джойс.

Она знала Гарри уже много лет. Гарри осекся.

– Откуда ты знаешь?

– Как ты застрелил дезертира в Италии?

Гарри смотрел на нее молча и ошеломленно.

– Так ты уже об этом рассказывал.

– Брось. Когда?

– В уличном кафе, в «Кардосо», вскоре после того, как мы стали снова встречаться. Ты начал ну в точности как сегодня. Мол, собираешься открыть большой секрет. Потому-то сейчас я сразу и догадалась. Только в тот раз, помнится, ты не говорил, что решился.

– А я не был тогда, случайно, под градусом?

Гарри явно чувствовал себя неловко.

– Нет, ты завязал с пьянкой еще до этого. – Джойс помолчала, вспоминая. – Слушай, а знаешь что? Ведь тогда ты уже во второй раз рассказывал мне, как застрелил этого парня. Это случилось в Пизе, верно? У тебя была еще фотокарточка, где ты подпираешь падающую башню.

– Это не в Пизе было, – угрюмо ответил Гарри. – Я застрелил его совсем в другом месте.

– Не в Пизе, но где-то там поблизости.

– А ты уверена, что я рассказывал тебе дважды?

– В первый раз – это когда я работала в клубе и мы с тобой иногда ездили в город развлекаться. Тогда ты еще пил.

– Это было, значит, где-то... шесть или семь лет назад.

– Знаешь, Гарри, мне и самой в такое не верится, но скорее уж лет десять назад. Ну точно, ведь к тридцати годам я уже бросила танцевать.

– Господи Иисусе, – только и смог вымолвить Гарри. Никуда не денешься от арифметики, сейчас Джойс под сорок, так что она права в своих подсчетах. Его охватили воспоминания. Джойс на сцене... Он помнил, как она выглядела в свете прожекторов – темные волосы и белая, безукоризненная кожа. Единственная танцовщица топлес[78]– больше он таких не видел, – выступавшая в очках, не в контактных линзах, а в самых настоящих очках в круглой темной оправе. Джойс и сейчас выглядела великолепно для своего возраста. Время-то как бежит. Две недели назад Гарри стукнуло шестьдесят шесть. Столько же, сколько Полу Ньюмену.