Моя жена заставляет меня разговаривать с ним!

Уильямсон стоит в компании своего шафера. И что за экземпляр: весь в шрамах и татуировках, беспорядочно выглядывающих из-под воротника и манжет рубашки. Затем Годфри сталкивается с жестоким, сокрушительным рукопожатием. Леденящая, угрожающая сущность психопата.

Это уже слишком…

В эти отвратительные мгновения теряющий сознание Годфри оказывается под градом встревоженных взглядов: сначала Джулии, затем Женевьевы, а после он слышит голос Тома Дадли, викария: – С вами всё в порядке?

Джулия поддерживает его, положив руку ему на запястье. Годфри проталкивает воздух сквозь сжатые лёгкие, пытаясь вернуть контроль над дыханием. Когда поры раскрываются и пот ручьями стекает по нему в этой духоте, он поднимает взгляд и видит ухмыляющуюся физиономию существа, которое весь мир теперь называет его зятем!

Бен. Думай о ребёнке…

Его взгляд скользит к кудахчущим сёстрам Уильямсон, которые суетятся вокруг его внука, извергая пустую белиберду. – В порядке, просто это было довольно эмоционально.

– Ещё бы, – смеётся Том Дадли, но Годфри Конингсби не отвечает.

– Год в последнее время под давлением, – сообщает Джулия викарию.

– Он всегда под давлением, – шутит жизнерадостный священник и заядлый фанат «Арсенала», глядя в небо, – но он всегда добивается результата!

Хотя Годфри мало интересуется футболом, он улавливает смысл шутки, но замечает, что она пролетела мимо ушей Джулии. Его жена направляется к сёстрам Уильямсон, чтобы подержать внука на руках. Годфри остаётся в оцепенении, но жаждет просто схватить ребёнка и бежать с ним ото всех! А вот и сам Уильямсон, самодовольный и уверенный в том, что он тут правит бал!

Годфри пытается сосредоточиться на позитивных моментах. Он признаёт, что мать этого исчадия, полноватая итальянка, в некотором смысле кажется вполне сносной. Когда она расслабилась после пары скотчей, он поболтал с ней на репетиционном ужине. Простушка, но в пределах допустимого; чего лишнего она могла бы привнести в воспитание Бена, так это глупую, приторную сентиментальность. Как и сестры Уильямсон, -весьма приятные молодые женщины пошловатого, пролетарского склада-она явно обожает ребенка. Но, в отличие от жениха, тихо попивающего колу, они все напились и это явно может оказать пагубное влияние на Женевьеву.

Когда они уходят, решив пройтись через Ричмонд-Грин, вниз к реке, пересекая пешеходный мост у шлюза и плотины. Именно там Годфри получает настоящие подсказки о том, во что ввязалась его дочь. Одна из них – отец Уильямсона, очевидно, полуотчуждённый от своей семьи. Как и шафер, он не соизволил появиться на ужине в «Ritz» прошлым вечером: двой ное благословение. Под ослепительным солнцем Годфри наблюдает за этим вечно ухмыляющимся человеком c высокомерной походкой на обратном пути. Пока невеста, жених, его мать, сёстры и Джулия принимают поздравления от прохожих, отец Уильямсона с презрением смотрит на местных жителей, наслаждающихся солнцем, будто они – простолюдины, к коим он сам, очевидно, и относится. Затем он идёт рядом с Натали, и Годфри замечает нечто отвратительное в его взглядах на неё. Он понимает, что знает этот взгляд. Он знаком ему по работе. Все внутренности сжимаются, когда тёмная сила поражает его душу. Вирусная тошнота, подобно змее, скручивается в его кишечнике.

Когда они идут по тропе вдоль Темзы в Сайон-парк, из распахнутых тяжёлых ворот Кэнтли-Лодж доносятся звуки музыки. Диджей уже начал играть. Это предвестник зрелища, которое Годфри встречает с глубочайшим разочарованием. Он видит свои владения преображёнными: за живыми изгородями, словно часовые, стоят четыре зелёных биотуалета, охраняющие два огромных парусиновых шатра, в каждом из которых обустроены бары. В самой просторной части двора – сцена и танцпол, а за ним – обширное пространство, уставленное столами, покрытыми белыми скатертями. Меньший шатёр попроще, там обычные деревянные столы и стулья, там он замечает родителей Джулии и своих собственных, они добрались на машине и уже заняли места.

Конингсби предусмотрительно запер ворота, ведущие из задних садов к реке. Перекрыть доступ к Темзе было разумно с точки зрения техники безопасности, учитывая, что алкоголь будет потребляться в огромных количествах. Наблюдая за толпами гостей, кейтеринговых работников, фотографов и свадебных организаторов, которые бредут в его сад с беседками, проникают в его владения (и подумать только – он сам предложил провести приём здесь!), Конингсби чувствует себя изгнанным. Беженцем. Бездомным. Человеком без родины. Чувствуя себя больным до глубины души, он сообщает жене, что ему нужно прилечь.

Джулия одёргивает его за руку, шипя сквозь стиснутые зубы: – Ты постоянно только о себе и думаешь!

– Нет, не только о себе! У меня правда живот болит, – он сжимает её локоть, направляя её к боковому входу в дом, к Г-образной террасе. – Меня просто выворачивает от этого ёбаного фарса. Если я останусь, то всё испорчу, я сейчас сам себе не доверяю!

Джулия вырывается. – Да ты сам себя слышишь? Ты не доверяешь себе настолько, что не можешь сохранять самоконтроль на свадьбе собственной дочери! Ты что, ребёнок?

– Я оплатил всё это! – рявкает он, и Джулия заворожённо наблюдает, как сухожилия и вены на его шее пульсируют, как струны бас-гитары.

Аманда и Больной замечают разлад и подходят. – Год неважно себя чувствует, – кротко говорит Джулия, когда он вырывается от неё и широкими шагами направляется к крыльцу и французским окнам Кэнтли-Лодж.

– Мне очень жаль это слышать, – слышит удаляющийся Годфри, и в голосе Больного ему чудится змеиная усмешка, которая впивается в его мозг.

Годфри входит в свой дом и приходит в ещё большую ярость, обнаружив, что раздвижные двери патио не только не заперты, но и распахнуты настежь. Он дал Джоанн чёткие инструкции: закрыть их на засовы и никого из гостей в дом не пускать. Он возвращается на улицу и видит Джулию, всё ещё разговаривающую с этим и его дочерью. Жестом подзывает жену. – Я думал, мы договорились, что двери будут заперты и гости не будут заходить в дом. Мы же купили биотуалеты, – он указывает на четыре зеленых стража у арочного входа из парка, – нет никакой нужды кому-либо находиться в доме!

– Так что, твои родители, моя мать… папочка… – Джулия указывает на маленький шатёр, где расположились родственники, – им правда запрещено входить в наш дом?

– Конечно нет! Это же семья! Они ночевать здесь останутся!

– Что ж, – Джулия обводит рукой сад и останавливается там, где Женевьева-Аманда держит Бена, а Уильямсон с матерью и сёстрами стоят рядом, – Это теперь тоже твоя семья. Привыкай!

Годфри смотрит на жену, тягучая, глухая злоба пронизывает всю его суть. Развернувшись на каблуках, он направляется внутрь, захлопывает перед ней двери и запирает их на засовы. Видит, как Джулия с насмешкой передразнивает его жест, и уходит обратно к гостям.

Этот ёбаный плебей сгубил нас всех…

Стремительно пересекая мраморный пол и поднимаясь по правой лестнице, Годфри решает прилечь в своей спальне. Натягивает одеяло на себя, пытаясь обрести покой. Но это невозможно: звук из шатра становится громче, и вскоре ровный гул басов становится просто невыносимым. Эти безликие поп-мелодии, вокал певца, искажённый расстоянием до дребезжащего, но торжественного нытья, в его лихорадочном сознании вызывают образы шотландских дикарей, подобно армии Бонни Принца Чарли ¹³⁷, грабящих пасторальную английскую деревню: развратных и грубых в своём насилии, насилующих невинных саксонских дев. Он стонет в полном отчаянии. Куда мне бежать от этого ада?

В тёмную комнату, разумеется: и он направляется в свой возвышенный оазис. Утробоподобная, тихая, она идеально подходит для того, чтобы пересидеть разбушевавшуюся снаружи бурю. Проявит часть плёнки, которую он отснял с Беном и Жен в парке. Когда его успокоит эта тишина, быть может, ему хватит сил выйти и перетерпеть этот отвратительный фарс, хотя бы ради Джулии, Женевьевы… Аманды и, в конце концов, малютки Бена.