Больной сохраняет молчание, наблюдая, как сёстры следуют его примеру.

– Он нас найдёт, я уверена, – поддерживающе говорит Аманда.

Конингсби уже восседают за одним из лучших угловых столов в обеденном зале «Ritz». Аманда, стратегически расположившись между Луизой и Карлоттой, соблюдает ледяную дистанцию по отношению к родителям и скучающей Натали. В полном восторге от того, что его собственный отец, Фрэнк Бегби и Спад за столом отсутствуют, Больной копирует ледяную манеру Аманды и усаживается во главе стола, игнорируя полный надежды кивок Джулии в сторону свободного места рядом с ней. Он горячо надеется, что Дэвид Кеннет Уильямсон, Фрэнсис Джеймс Бегби или Дэниел Кевин Мерфи не появятся. Пока все потягивают коктейли, от которых он единственный отказывается в пользу диетической пепси, начинает казаться, что молитвы Больного всё же услышаны.

– Дэви, скорей всего, мог заблудиться в Лондоне, наверно, – нервным, извиняющимся тоном объявляет Эвита Уильямсон обращаясь к Конингсби.

– Так как вы не привыкли к масштабам Лондона, я полагаю, он может показаться вам довольно пугающим, – замечает Джулия.

– А что там Фрэнсис Бегби? – мать спрашивает Больного.

– Фрэнк сам по себе.

Повисает неловкое молчание, время будто распадается на медленные, тяжёлые удары, наливаясь свинцом в жарком, спёртом воздухе. В этом почти осязаемом параличе Больной снова и снова повторяет: наслаждайся этим.

Но его мать решает вмешаться, разрушая хрупкий момент, и обращается к Годфри Конингсби: – Так… вам ОБИ вручили, сама Королева. Эт хорошо!

– Да, миссис Уильямсон. Это был переполненный гордости день.

– Да просто Вита, – любезно поправляет она.

Конингсби кривится в сдержанной гримасе. – Да, конечно.

– На хуй королеву, – тихо говорит Больной Аманде.

Она смеётся, прикрывая рот рукой. – Это был, пожалуй, самый мучительный день в моей жизни, – говорит она ему, не предприняв ничего, чтобы отец не услышал.

Конингсби делает глубокий вдох и резко оборачивается к ней: – Может, сделаем заказ? – затем, собравшись с силами, одаривает будущего зятя неохотным холодным взглядом. – Или подождём твоего отца и шафера?

– Давайте начнём уже, – рявкает Больной, кивая ожидающему официанту, решив про себя, что это единственные слова, которые он скажет кому-либо из Конингсби сегодня.

Однако Годфри и Джулию Конингсби больше тревожит не холодное, бесстрастное презрение их будущего зятя, а тот сдерживаемый, но оттого ещё более пугающий гнев, который Аманда, как им кажется, взращивает в себе. Трапеза проходит в театрально-напряжённой тишине; единственной нитью, связывающей супругов Конингсби с женщинами Уильямсон, остаётся Бен – только о нём они и говорят.

После ужина Годфри Конингсби достаёт лист бумаги и поднимается, чтобы произнести тост. Присутствующие издают коллективный вздох, который одним удаётся скрыть получше, чем другим. – Как отец, – Больной замечает, как Джулия устремляет на мужа взгляд, полный сдавленной мольбы, – я всегда хотел для Аманды только самого лучшего. Лучшие учителя, лучшие школы, благотворное окружение. И я был полон решимости, что моя дочь, – и он смотрит на Натали, которая, кажется, умирает от неловкости, – что обе мои дочери получили в жизни всё самое лучшее. – И когда Годфри Конингсби поднимает голову, Больной упивается его вымученной уступкой, – Но она нашла Сай… – Конингсби запинается, – …она нашла… Саймона, сама, по своему велению. И они подарили миру чудесного Бена, – он расцветает обворожительной улыбкой. – Называйте это судьбой, везением или предназначением, но что бы то ни было, я рад, что она обрела такое счастье. За Аманду… – он выдавливает это имя следом: – за Саймона, – а затем, провозглашает, поднимая бокал: – и, конечно, за Бена!

Пока тост эхом разносится по столу, Больной решает промолчать. Пусть моё молчание будет идиоту приговором.

Внезапно к нему подходит метрдотель. Наклоняется и шепчет на ухо: – Там снаружи двое мужчин и две женщины, просят вас, сэр. Один из них называет себя вашим шафером, но, боюсь, все они настолько пьяны, что я не могу ни впустить их в обеденный зал, ни подать алкоголь.

– Две женщины, – Больной поднимается, заинтригованный. – Благодарю…

Аманда встаёт, чтобы последовать за ним. – Всё в порядке, милый?

– Ничего, с чем я не справился бы. Посиди здесь, развлеки гостей, я вернусь через мгновение, – и блистательный жених выходит наружу, направляясь ко входу в отель.

Две женщины? Это надо видеть…

Глава 43Трудовые будни

Мой дух был словно в полусне;

Я не страшился бед:

Её не тронут, мнилось мне,

Прикосновенья лет.

– Уильям Вордсворт

Воровать в Лондоне – лафа, но только из-за того, что тут много чего можно стырить. Только в Вест-Энд лучше не соваться: полицаев полно, да ещё и камеры эти. Они, справедливости ради, никогда толком не работают, да и там чёрно-белые кляксы одни видать, но эти компьютерные котаны обязательно их допилят, так что нечего к халяве привыкать!

Да ну его, чувак, я рванул на рынок в Инглистоне. У них мало общего с эдинским тёзкой: он не около аэропорта, а прям в центре города. И больше похож на улицу из мыльных опер, только с прилавками ещё, прикинь? Некоторые из здешних торгашей выглядят жуликовато, так что смотри в оба!

Я не то что бы шарю за Лондон; единственный раз я был здесь с Марком и пацанами, когда он все наши бабки спёр. Но я помню, как Больной вечно трещал про Инглистон, мол, это такой район Лондона, где мостовые золотом вымощены. Ну, здесь такого нет, и стоило бы догадаться, ведь Ангел Инглистон¹²⁴ не особо был хорош в «Монополии». Но все равно тут классно, барахла всякого – выше крыши. Сумку целиком набил! Из самого ценного – я стырил целую пачку одноразовых фотиков!

А тут несколько коробок с одеколоном после бритья… можно пацанам дома их спихнуть…

Жарища – кошмар, все как раз чутка отвлечены душным зноем и выставленными напоказ телами: две полуголые кисы, одна в мини-юбке, другая в каком-то подобии лиловых шортиков, рассматривают товары. Я пихаю коробки в сумку, а отвлёкшийся котан треплется с девками, но пузатый мужик с соседнего ларька засёк меня. Глаза у него загорелись, рот сжался, как утиная жопа. Он бросает свою самокрутку, походу, настроен серьёзно… – ЭЙ ТЫ! МЕРЗКИЙ МЕЛКИЙ ЦЫГАНСКИЙ ВЫБЛЯДОК!

Я пулей срываюсь с места!

Проношусь мимо ларьков, слегка виляю и кручу бёдрами, думаю – всё, приплыли: две пакистанки на меня пялятся, но даже не решаются остановить. Я слышу, как Чувак с Самокруткой орёт на этих тётек: – ХВАТАЙТЕ ЕГО, ХУЛИ СПИТЕ, ЧУРКИ ЁБАНЫЕ!

Тут их мужики выскакивают и давай орать на этого чувака, закрутился кипеш, так что я ускользаю в боковой переулок и перебегаю через главную дорогу, крепко сжимая сумку с добром. Срезаю через какие-то узкие улочки, моё маленькое сердечко колотится бум-бум-бум, но за мной так никто не рванул, и коповских сирен, раздирающих уши, нет…

…ох, чувак…

…дело дрянь, у меня и сумка, и куча бабла на кармане, а остальное снова зашкерено: не стоит отсвечивать этим перед Франко. У меня ещё осталась денежка из той заначки, что Марк прислал. Но если я перестану воровать, все поймут, что что-то не так. Учухают. Франко особенно. Так-то я легко мог заплатить за эти фотики, но все уже привыкли, что я тырю дешмань и крупными купюрами не свечу, сечёшь?

…по другому тут всё: дома огромные, но большинство из них, как бы, под офисы приспособлены и всё такое, сечёшь? Типа, элитный район с кучей университетских зданий. Чё-то типа Бонд-стрит на игровом поле Лондиниума ¹²⁵.

Прям настоящий Лондон, как тот, что по телеку крутят, да. Толпы бизнесменов и студентиков шастают. Эти котяры, походу, живут припеваючи, типа, могут просто сидеть и мудрить о вещах, о важных вещах, о жизни. Как мы тут оказались? Куда попадаем, когда умираем? Есть ли Бог? И что тот кекс имел в виду, когда писал всю ту пургу в книжках?