– Сикер. Я ищу его.

Дверь открывается чуть шире. Один глаз фокусируется на мне, другой сканирует лестничную клетку. Раздаётся глубокий пневматический звук – до меня доходит, что это его дыхание. – Он и ему подобные съехали. И скатертью дорожка.

Я ебать как стремаюсь шаров этой жертвы щитовидки. Вместо них я осматриваю ярко-красные тапочки, с окном для проветривания пальца в одном из них, туго затянутый ремень, который собирает гармошкой слишком большой пояс штанов из секонд-хенда, и красную футболку с указательным пальцем, тычущим в невидимого спутника, украшенную надписью: «Я С ЭТИМ ИДИОТОМ». – Извиняюсь, а адрес он оставил? Если не секрет?

– В тюрьме прописался, очень уж надеюсь.

– О как, не ладили, значит, – вкидываю я, уловив запах испортившегося жареного хрючева из его жуткой обители. – Ну, ты в этом уж точно не одинок, – сочувствую я, подрубая подхалимскую тактику к старому гандону. – Он, походу, был архетипическим соседом из ада.

– Да ты и половины не знаешь!

– Уёбок мне денег должен, – рявкаю я. Моё крутое амплуа, судя по всему, подрывает моё пальто от Fendi, на которое он свои зенки на цветоножках вылупил.

Мистер Щитовидка бросает на меня гнусный взгляд. – Да хуй его знает, где он теперь живёт, но всё ещё захаживает в тот паб, – и его голос переходит в шипение, прям заговорщицкое, – в котором бабки стрижёт со своих грязных мелких наркодилеров. Это только между нами, типа, по секрету, – улиточьи глаза Щитовидки снова шарят по лестничной клетке.

– Само собой. Должен буду, – и я радостно покидаю скользкого старого брюхоногого, направляясь вниз по лестнице в паб.

Раньше это место называлось «Clan Tavern», нездоровый притон, полный бенгальских улан ⁹⁷, но источающий терпкий шарм маргинального портового сообщества. Ныне паб воскрес как безвкусный тематический бар футбольного клуба «Хиберниан». Но халтурная попытка обвешать заведение дешёвыми футбольными безделушками не может скрыть того факта, что, по сути, это тот же самый сортир. Хотя это место несколько утратило свой прежний характер, оно и сейчас может похвастаться низкопробным ансамблем лютых быдланов: розовощёких, коренастых, бритых наголо, глаза которых с хищным безразличием косятся в поисках жертвы, пока их непозволительно глупые рты висят открытыми в ожидании мух. Я заказываю лагер, прикидывая, что, скорее всего, мне следовало оставить пальто мехом внутрь.

Сижу, смотрю результаты скачек, передо мной в стакане пинта этой ссанины ебучей. Я даже не замечаю, как он входит в бар. Просто чувствую возмущение воздуха, света, а затем стула, ощущая, как массивная туша усаживается рядом со мной. Поворачиваясь, я смотрю в эти мёртвые глаза, едва различимые сквозь фотохромные очки. Работать без зрительного контакта тяжко, но я буду стараться изо всех сил. – Сикер! Как оно? Искал тебя, дружище, на старой хате, через дорогу.

– Товар нужен?

Разумеется, я не собираюсь говорить ему: «Я знаю, что ты знаешь, где Рентон, так что давай выкладывай – Бегби приказал». – Не. Ну, типа, и да, и нет. Если честно, тянет иногда; спешу заметить, в последние дни куда реже, вот я и припёрся. Хорошо, что тебя дома не было. Без обид, но я пытаюсь держаться.

– Ты всё пиздятинкой торгуешь, – его поджатые губы – максимально приближённая к улыбке эмоция. – В Лондоне, как я слышал.

– Ага, – осторожно говорю я. – Кручусь, как могу.

– Ага. Пойдёт.

– Так ты где сейчас обитаешь?

– Да там-сям – говорит он.

Я чувствую, что копать дальше в этом направлении неразумно. Да и вообще, его место жительства – это последнее, что меня интересует. Лучше сразу выложить карты на стол. – Слушай, ты случайно не знаешь, где сейчас Рентон?

– Где-то там, где тебя нет, – Сикер снова почти улыбается. – Ну да, Марк Рентон. Тот еще тип. Слышал, он вас до нитки обобрал.

– Ну, так, эм, ты не знаешь, где он сейчас ошивается?

– Если б знал, думаешь, сказал бы тебе?

Я пожимаю плечами в ответ. – Ну, а кому нравится, когда…

Огромная рука сжимает моё горло. Давит. Я чувствую, как мои глаза вылезают из орбит, как у Мистера Щитовидки… Не могу дышать… Ощущение почти роскошное, нет никакого чувства паники…

Я слышу его голос: – Слышь, я не люблю, когда у меня за что-то интересуются, а потом хуйню толкают. Твой дружок Бегби уже усвоил этот урок на киче. Ты, походу, и сам за это уже в курсе. Так что съебал бы ты отсюда туда, откуда припёрся, и не совал бы больше свой нос в мои дела, если не хочешь реальных дел поиметь. Усёк?

Я даже не пытаюсь ответить. Да это в целом бессмысленно. Он отпускает меня, воздух снова врывается в лёгкие, комната перестаёт кружиться, и только тогда дар речи возвращается ко мне. Но к тому времени Сикер уже уходит, а бармен бросает на меня взгляд, полный жалкого презрения.

Я шатко поднимаюсь и направляюсь в туалет. Смотрю на себя в зеркало: мои глаза выпучены, когда я прикрываю их, можно заметить, что на веках полопались кровеносные сосуды. Может, он и с соседом так… Тело ощущается слабым и атрофированным, я плещу водой на лицо, вдыхая как можно больше воздуха в легкие. Ухожу, оставив пинту ссанины недопитой. На улице стало посветлее, чайки кричат над головой, угарают с меня. Я всасываю более живительный воздух, неуверенно направляясь в сторону Уок, вверх по Бриджес в сторону Саут-Сайда, к маме.

Я всё ещё в потрясённом оцепенении, голова кружится, тошнит. Когда я выхожу на Николсон-стрит и сворачиваю на Инфирмери-стрит, до меня доносятся голоса, приближающиеся ко мне. – Вон он. Кореш Бегби.

Один из них, поравнявшись, преграждает мне путь. Опять этот выродок: тот же, с глазками-бусинками и мошонкой вместо лица, тюремный посетитель петушка Бегби – ебла монгольского. Я унаследовал всех врагов этого кретина.

– Кореш Бегби!

– Бога ради. Отъебись. Плевать мне на ваши разборки.

– Да, это кореш Бегби, точняк, – Жертва Пьяной Акушерки, поворачивается к кривозубому дурачку в дешёвой замшевой куртке, которая из-за дождя стала похожа на гигантский небритый лобок. Такую стал бы носить только чей-нибудь дядя-извращенец. – Донно говорил, что лучший кореш Бегби обобрал их, на бабки развёл. Рассказывал, что этот пацан приходил как-то к Майки Форрестеру: дерганый весь, занюхал бы что угодно, даже мой пердёж, и вот он разделал этого пидора Бегби, подчистую, нахуй!

Господи… да что это за нетронутый топфет ⁹⁸?

– Донно ещё говорил, что большой Сикер сделал Бегби своей сучкой… до слёз довёл, как маленькую девочку, – рассказывает Стиляга-Извращенец.

– Точняк, и чё на это скажешь? – дразнит Жертва Пьяной Акушерки.

– Ну чё, ты из YLT ⁹⁹, да? – спрашивает Стиляга-Извращенец.

– Относился, когда мне четырнадцать, блять, было. – Я поворачиваюсь и смотрю на болвана, стоящего рядом с Жертвой Пьяной Акушерки, сжимающим кулаки. – Не подскажешь, это съезд имбецилов или собрание тех, у кого проблемы со стилем? Или и то, и другое?

– Умный дохуя, – говорит Жертва Пьяной Акушерки и с размаху вкладывает боксёрский апперкот мне под грудную клетку. Воздух вырывается из моего тела, сменяясь парализующей жёсткой болью. Ещё удар, я буквально не могу пошевелиться, лишь хрипя, пытаюсь наполнить лёгкие воздухом.

Когда головокружение проходит, я обнаруживаю себя сидящим на бордюре тротуара. Наблюдаю, как кровь из моего носа капает в сточную канаву. Вокруг меня встревоженный бубнёж. – Шпана чёртова, – женский голос, – парнишка же их даже не трогал!

Всё болит. Пытаюсь встать. Шум машин. Детское улюлюканье…

Меня тянут за плечо. Коренастый мужик помогает встать. От него пахнет сосисками и алкоголем. Видимо выскочил из паба «Royal Oak». – Тише, приятель… здорово тебе досталось.

Я пытаюсь сфокусироваться на размытых лицах, пока улица кружится вокруг меня.

– По факту, Джо-Джо, – ржёт другой парень. – Здорово, по-другому не скажешь!

– Давай скорую вызовем?

– Я в порядке, – выдавливаю я, когда перед глазами начинает проявляться красное, опухшее лицо.