Он показывает мне большой палец вверх. К тому времени, как я дохожу до двери, он уже триумфально воспевает какому-то настороженному типу у бара: – Ёбана рот, шафер! На свадьбе кореша! В Лондоне!

Когда я возвращаюсь в Саут-Сайд через парочку других баров, выясняется, что ещё один уёбок, которого я надеялся избежать, не только объявился, но и положил свою паршивую, наглую лапу на живот моей возлюбленной.

– Да я просто говорю, что чувствую малыша-внучека… – скалится он на меня.

– Имей хоть каплю совести, дождись, пока ребёнок родится, прежде чем начать его совращать, – говорю я ему.

Это сигнал для Мамы, чтобы наорать на меня, а для Мэнди – почувствовать истинный вкус Нового года в гостях у Уильямсонов.

– Я пошёл, – заявляет мой папаша, пока все, кроме меня, протестуют. – Не буду глаза мозолить там, где я не нужен.

– Дэйви… останься на куранты, – умоляет мама.

– Нет, все в порядке, – стонет старый пьяница. – Всего вам наилучшего… – и к моему огромному облегчению, поверженный мудак сваливает!

Я незамедлительно открываю хорошую бутылку сицилийского красного вина от Valvona & Crolla, которую Кара купила по моей просьбе! Тысяча девятьсот восемьдесят девятый должен начаться многообещающе!

Глава 23Офисная политика

В пору посева учись, в пору жатвы

учи, зимою пожинай плоды.

– Уильям Блейк

Морозный, пронизывающий февральский ветер с дождём чуть не сносит нас с великов прямо в ебучий канал. Мы всё ещё сияем изнутри: вчерашний концерт My Bloody Valentine в Melkweg был настоящим откровением. Добравшись до места, Моник облегченно приковывает наши драндулеты, пока я захожу в маленький офис на Дамрак, чтобы оплатить аренду. Здесь веет жарой, сыростью и затхлостью. Оторванная плитка ковролина проскальзывает у меня под ногой. Миз сидит за своим столом, на его лице растягивается широкая улыбка, когда я вручаю ему набитый гульденами конверт.

Пока он пересчитывает содержимое, входит Моник, отряхивая свой мокрый дождевик. Смотрит на него, будто увидела призрак. Миз поднимает на неё изучающий, оценивающий взгляд. Моник, что ей несвой ственно, избегает зрительного контакта. Что-то тут не так. Он снова победил в немом поединке взглядов. Дело сделано, и я поспешно следую на улицу за её удаляющейся фигурой.

Мы отцепляем вéлики, окоченевшие пальцы с трудом справляются с ключами, цепями и замками. Толкаем их по Харлемервег, молча пользуясь попутным жгучим ветром в спину. Профиль Моник закрыт прядями волос, вырвавшимися из вязаной шапочки.

– Ты знаешь его? Миза?

Она кивает в сторону кафе ниже по улице. – Да. Давай зайдём туда, и я тебе всё расскажу.

Мы продолжаем путь в предвкушении скорого прибытия в кафе. Нас атакует запах шмали и кофейных зерен, когда мы с благодарностью ступаем в дикую жарень, наши тела стонут от облегчения. Я заказываю два капучино, и мы плюхаемся на плетеные стулья, потрескивающие под нашим весом. Я отодвигаю свой, чтобы хлорофитум не щекотал мне физиономию своими свисающими листьями. С висящего над столиком постера на нас смотрит Патти Смит, рядом – Лу Рид, Pink Floyd, Кит Ричардс и Led Zeppelin, а также несколько киноплакатов: «Чужой», «Исчезающая точка» и «Париж, Техас». Посетителей почти нет, но музыкальный автомат на всю орёт Германа Бруда. Я встаю и прошу носатого уёбка с хвостиком за стойкой, в футболке с надписью «ЧЕМ ТЫ ЗАРАБАТЫВАЕШЬ НА ЖИЗНЬ», сделать потише. Он по-мудацки пожимает плечами, но неохотно подчиняется. Я возвращаюсь на свое место.

Моник задумчиво покусывает нижнюю губу. – Клуб, в который я собиралась тебя отвести, в ту ночь, когда мы познакомились… ну, окончательно познакомились…

– Так…

– Когда вместо этого мы оказались у тебя, – вспоминая, она улыбается, и обхватывает руками чашку кофе. – В общем, это секс-клуб.

– Понятно, – говорю я. Думаю: как же ахуенно, что мы не дошли. Это даже не первое свидание было.

– Для свингеров, обычно там собираются рейверы, после закрытия клубов. Я туда ходила до того, как мы… ну, до того, как появились «мы».

– С Ральфом и Энди, типа? – спрашиваю я, поддаваясь нахлынувшим противоречивым эмоциям. Мне показалось, что это был безнадежно убогий промах.

Но Моник и внимания на это не обращает. – Только с Ральфом. Энди такое не интересует.

– И Миз ходит?

– Да, ну раньше ходил. Его попросили уйти и больше не возвращаться.

– Почему?

– Он приходил туда с женщиной, явной проституткой, – насвистывает она, звуча как очаровательная деревенская простушка, – весьма известной в квартале красных фонарей.

– Понятно…

– Он был старше большинства присутствующих, и немного назойлив, – она снова переключается в режим собранной, сдержанной городской цыпочки, акцент звучит почти как у буржуазной англичанки, – и он вечно хотел, чтобы мы снимали порно, типа чтобы он снимал, как мы ебёмся. А там нельзя с камерами. Так что его попросили уйти.

Мне скрутило кишки. – Вы с ним когда-нибудь…

– Нет, – отвечает она к моему облегчению, выражая искреннее отвращение, при одной только мысли об этом, – это не тупо оргия. Правила влечения и взаимного согласия никто не отменял. Я там потрахалась с несколькими, – говорит она в привычной холодной манере, затем смягчается и сжимает мою руку, заметив, как я стиснул зубы, – но он меня точно не привлекал.

Я чувствую внезапное воодушевление. Эта удивительная женщина настолько открыта со мной. Я стараюсь не спрашивать её об этих вещах. Я не хочу, чтобы мне рассказывали что-либо о ней, но сам же, хочу открыть всё. Потому что, глядя ей в глаза, я вынужден признаться самому себе: я чувствую нечто большее, чем просто взаимность, на любовь, что она мне открыла. Мне в голову приходит случайная мысль, которая давно крутится в голове: радость от хорошей жизни приходит тогда, когда ты приближаешься к порогу её сложности.

– Я хочу пойти с тобой. В этот клуб.

– Не думаю, что это хорошая идея. Это не для всех.

Это задевает меня за живое. Почему? Что с ней не так? Или со мной? Я не нахожу в себе мотивации, чтобы разобраться в этом, опасаюсь всё изговнить. Суперфигуристая пташка прилетает к тебе в постель каждую ночь, всегда готова к ебле, ничего не требует, даже побуждает тебя спать с другими женщинами, если они тебе нравятся. Всего несколько месяцев назад это было ёбаной мечтой.

– Как ты в это ввязалась?

– Через Ральфа. Он знал, что мне нравится трахаться с разными парнями. Ему тоже нравилось встречаться с разными девушками. Казалось, это был лучший способ делать то, что нравится и сохранить отношения.

– А почему это нам не подходит? Ты же изначально меня туда потащила!

– Но это было до того, как я тебя узнала. Ты – совсем другой тип парней.

– Это немного не то, что хочешь услышать, когда у твоей сожительницы есть любовники. Это скорее звучит как: ты немножечко лох.

– Вовсе нет, – она смотрит на меня, переполненная искренностью, – ты лучше их всех.

Она снова улыбается, и меня уносит из сточной канавы к звездам.

В любых отношениях важен баланс: что-то отдаёшь, что-то получаешь. Если хочешь, чтобы всё получилось – без компромиссов никуда. В тот вечер она работала в отеле, я впервые за долгое время открыл свой дневник и прочёл последнюю запись.

Теперь, когда я живу с кем-то, я недоумеваю из-за своего

дневника. Помню как-то вычитал в одном из женских журна-

лов Келли, что рано или поздно партнёр всё-таки прочитает

дневник своей второй половинки. Соблазн узнать тайные

стороны того, с кем делишь жизнь, всегда перевешивает

принцип, что это личное и не для твоих глаз. Писать опасно:

взять хоть того чувака, автора «Сатанинских стихов». Религи-

озные фанатики вообще на всю голову ёбнутые. Интересно,

как отреагировала бы Моник?

Когда я начал с ней встречаться, она сказала мне: «Люди

должны иметь возможность заниматься сексом с кем угодно,