Когда пыль наконец улеглась, они обратились к практикующему врачу с Харли-стрит для проведения процедуры аборта. Тогда мысль об этом наполняла Аманду ужасом, но все оказалось просто. Она была беременна, потом перестала быть таковой, и даже не допускала мыслей о том, что внутри неё зарождалось дитя. Это было два года назад. И теперь она снова совершила ошибку, проклиная собственную беспечность. Её отец, уже отчитавший её гнилыми сентенциями о «девчонках из муниципальных районов, у которых и то больше ума, и мораль крепче», на этот раз либо окончательно свихнётся, либо, что ещё хуже, сломлено примет это. Оказаться списанной им со счетов таким образом было бы до тошноты опустошающе – даже хуже, чем просто навлечь на себя его ненависть.

Она хочет рассказать это Саймону, прямо сейчас. Но как он отреагирует? Они никогда не рассматривали подобный сценарий. Несмотря на то, что той ночью у нее закончились противозачаточные таблетки, они несколько раз занялись любовью, совместно предположив, что химия все еще пребывает в её организме. Что один день можно пропустить. Хоть и Аманда отдавала себе отчёт в сомнительности этих расчётов, по-большому счёту инициатором выступила она. По крайней мере, была столь же виновна, сколько и он.

Она встает, кладет тесты в сумку. На кухне мать, сидит на табурете, разговаривает по телефону. – Да, Год в Брюсселе. AБВ, – горько смеется Джулия Конингсби, посмотрев на старшую дочь, закатив глаза.

Прижав живот к гранитной столешнице, Аманда понимает, что сейчас проходит очередная дурацкая конференция; это была их стенография.

Джулия кладет трубку на рычаг. – Синтия Бёрбек, – говорит она так, будто это имя что-то значит для Аманды. – Да, папочка задержится в Брюсселе ещё на один день, оставив меня, так сказать, в подвешенном состоянии. Мне бы не помешала помощь с рождественской закупкой. Я, собственно, собираюсь в конюшню за Натали, может, прокачусь немного. Пойдем со мной, – командует мать своим легкомысленно-властным тоном, – составишь мне компанию.

Они выходят через гостиную, слева от камина стоит большая ель, сверкающая нарочитым блеском мишуры и шаров. Джулия смотрит на неё с грустной нежностью. – Хотя бы на Рождество будешь здесь, а уж потом поедешь на Новый год. Такой ужас с этим самолетом.

– Хогманай. В Шотландии его называют Хогманай.

– Именно, – замечает Джулия, пока они идут по холлу, натягивая стеганые куртки перед выходом на колючий мороз.

«Land Rover» припаркован у входа, они садятся в него и направляются в «Толл Окс», на окраине Ричмонд-парка, где и Джулия, и Натали держат своих лошадей.

Прирожденная спортсменка, Джулия Конингсби управляет своей гнедой кобылой Молли с явным мастерством. Аманде, наблюдающей за матерью в леденящем воздухе крытого манежа, кажется, что верхом на лошади Джулия по-настоящему оживает. Она живёт в моменте, пребывая в чистом симбиозе с животным. Лицо замерло в выражении сосредоточенного покоя; она и направляет, и подгоняет, и подбадривает фыркающую, изрыгающую клубы пара, будто дым дракона, кобылу, чтобы та выложилась в их совместном выступлении.

Склонность Аманды к конному спорту была сметена безжалостным натиском гормонов, требовавших вечеринок. И именно это, а даже не подростковая беременность, аборт, употребление наркотиков или отчисление из университета, стало для её матери самым большим разочарованием. Её младшая сестра Натали младше почти на десять лет и по-прежнему ставит конный спорт выше любых других увлечений. Аманде было интересно, продолжится ли это, когда наступит половое созревание, и будет ли Натали более устойчива к его бурным проявлениям, чем она. Глядя, как её сестра управляет Констанс -миниатюрной, сверкающе-белой липицианкой-Аманда машинально кладёт ладонь на живот. А что, если у неё родится дочь? Будут ли они кататься вместе, чистить стойла, болтать в конюшне с тренерами и другими конниками? Как ещё они могли бы сблизиться? Одеждой? Джулия берет барьер, мощная кобыла отшвыривает задним копытом комья грязи прямо в сторону Аманды. Ей трудно представить себя в роли матери, но мысль о дочери как-то легче укладывается в голове, чем мысль о сыне. Натали барьер не преодолевает; задняя правая нога Констанс -то что она её волочила, всегда было серьезной проблемой-задевает препятствие, и оно с грохотом падает на песчаный наст. Аманда видит, как лицо Натали морщится под шлемом для верховой езды. Лицо матери остается напряженным и властным.

Второй аборт казался неизбежным. Объективно, Саймон не производил впечатления человека, готового остепениться.

Когда Джулия и Натали накатались, они передали Молли и Констанс конюху, чтобы он их обслужил и развёл по стойлам, а после отправились в Ричмонд за покупками. Заметив кашемировый свитер, который идеально сел бы на её парня, рассеянная старшая дочь Конингсби снова погружается в мучительные раздумья о том, какой всё же будет реакция Саймона. По возвращению в Кэнтли Лодж, растущей внутри себя она ощущает лишь тревогу, нависшую над ней тяжким грузом.

Часть 3

Наставник

Для Джессики Рис было необычным выпить больше двух джин-тоников. Она резонно полагала, что её неуловимый муж и так потреблял спиртного более чем достаточно за них обоих. Но однажды, в один из обеденных перерывов, она оказалась в баре «Anchor», в компании своей сестры Марджори и их общих подруг, Хелен и Гленды. Женщины наслаждались обществом друг друга, напитки не задерживались в стаканах, а безмятежный день постепенно перетёк в шумный ранний вечер.

Остальные были слишком пьяны, чтобы заметить меланхолию, поглотившую Джесси. Её причиной стал Дейви Копленд, сослуживец мужа по флоту, неуклюже плетущийся в бар. Его сдержанная, самодовольная ухмылка говорила о секрете, ведомом только ему.

Наблюдая, как Дейви заказывает выпивку, Джессика вспомнила тот день, когда её муж прыгнул на борт судна. Это было вполне обыденно. Но по окончании контракта, Эдди так и не вернулся домой, и Джесси не получала от него вестей уже много лет. Иногда она тосковала. В другие дни – проклинала. В спальне и за её пределами, этот мужчина делал с ней, ей, и для неё такие вещи, пытаться повторить которые с кем-либо другим было бы бессмысленно. Обычно это имело откровенно плотское начало, но затем стремительно переносилось в глубокую метафизическую и духовную сферу. Когда Эдди Рис занимался любовью с женщиной, все его прежние воплощения – человек, зверь, насекомое, Бог – являлись в нём. На его лице она видела улыбки различных похитителей сердец за многие века. И, заглядывая в окно его глубокого взгляда, Джесси чувствовала не только те свои ипостаси, которые она подавляла в повседневности, но и космическое явление своих собственных былых воплощений, ликующей волной проносившихся по её телу.

А потом он исчез.

На этот раз, судя по всему, навсегда.

Да, она проклинала его.

Но больше всего она корила себя: за свою собственную слабость, что она не смогла пройти мимо Эдди Риса. И в этот раз, обстоятельства взяли верх над обычно исполненной достоинства женщиной, заставив Джесси встать и подойти к Дэйви. – Ты его видел? – взмолила она. – Он всё ещё в Монти?

Внезапное появление Джесси прорезало алкогольный туман в сознании Дэйви Копленда, вернув ему на миг подобие трезвости. Не желая доносить на своего товарища, Дэйви решил соблюсти золотое правило морской торговли, позаимствованное у Вегаса: всё, что происходит в море, остаётся в море. Выносить это дома на всеобщее обсуждение, даже с супругами, было дурным тоном.

В самом же деле, Дэйви не раз пересекался с Эдди за эти годы. Однажды в Маниле, но чаще в «Baar Fun Fun», одном из их излюбленных мест в Монтивидео. Но даже после обильных возлияний необъятного количества пива и шотов, которого хватило бы, чтобы спустить на воду целую флотилию торговых судов, он обнаружил, что Эдди оставался столь же скрытным в вопросах личной жизни.

Прошло пару лет с тех пор, как Дэйви Коупленд в последний раз видел это привычное пепельно-бледное, изборожденное морщинами лицо. Ходили слухи, что Эдди уехал из Монти. Но Микки Гардинер, ещё один моряк, рассказал Дэйви, где он столкнулся с их общим старым приятелем. А сейчас, в этом грантонском баре, Дэйви трясло с бодуна, после вчерашней безумной попойки в Лите. Столкнувшись с этой убитой горем женщиной, которая явно все еще любила своего мужчину, он почувствовал, как что-то защемило в шее, ближе к затылку. Дэйви вспомнил про свои сальные руки, грязь под ногтями, и что он недостаточно ещё выпил, чтобы подавить нарастающее бессилие и сентиментальность. Ему стало жаль Джесси. Он не мог врать, глядя ей в глаза. Правда вырвалась из него серией судорожных, конвульсивных заиканий. Насколько ему стало известно, Эдди теперь жил в Шанхае со своей третьей семьей. Дэйви полагал, что он всё ещё ходит в рейсы, но теперь только по внутренним водам и торговым путям коммунистического Китая.