И, конечно же, он меня ненавидит. Даже своим бесконечно снисходительным дочерям завидует. И он прав. Старому пидору следовало быть более осторожным со своей спермой.

Выдуманные дети – заебись, а вот реальных – нахуй. Ебучие нахлебники, убийцы сексуальной жизни, пожиратели свободы, машины потребностей.

Мне не терпится позвонить любви всей моей жизни: Аманде Женевьеве Конингсби, но меня что-то удерживает, какое-то необъяснимое чувство. Прорезая насквозь отвратительный центр Сент-Джеймс, убогий, вопящий концлагерь для умственно отсталых, я прохожу мимо ювелирного магазина. Стоп. Сейчас не время для удара, но лучше всегда быть готовым его нанести.

Мы, вероятно, поженимся…

Вместо этого я звоню Марианне Макгрегор, или сейчас она Карр: хуй её знает, смотря насколько сильно она поссорилась со своим стариком. Ах, эта мятежная, но притягательная дева. Сколько же мы морочили друг другу голову…

* * *

Она сидит в углу паба, всё такая же стройная и красивая, как и всегда, несмотря на сурово сжатые губы и эти глаза, пылающие неудержимой злобой на весь мир. Даже бесформенный, отживший своё золотистый пиджак, наспех накинутый поверх обтягивающих джинс и тёмного топа, не может скрыть её изящную фигуру. Подсаживаюсь к ней и быстро завершив базовый обмен любезностями, мы переходим к обсуждению наших возлюбленных, изучая друг друга, как боксеры на битве взглядов. Она показывает мне своё помолвочное кольцо. Это сильно меня кольнуло. Но почему? От ревности? Грусти? Я выставляю это чувство напоказ.

– Я люблю его, – протестует дочь гангстера.

Мне от этого полегчало. – Ты и я, – говорю ей, – мы – любовники. И это факт. Обреченные любовники, но всё же любовники. Мы никогда не перестанем сходиться, что бы у нас ни творилось на личном. Помни это, – мой взгляд становится пристальнее.

Она молчит. Марианна искренне верит, что хоть как-то контролирует ситуацию. Но я-то знаю, что это молчание значит лишь одно: она желает быть соблазнённой. Разумеется, она сломалась первой. – Я не люблю тебя. Я люблю Кристофера!

– Мы выросли в эмоциональном плане, – признаю я, – но меня всё ещё гложет глубочайшее сожаление, что ты и я, а ведь ты лучшая, самая близкая моя любовница, никогда больше не переспим.

В яблочко. Несмотря на её внешнее безразличее, я буквально вижу, как у неё западает грудь. Расстояние не смогло нас удержать. Что-то в наших телах, в наших умах притягивало нас. Это было прекрасно. Вне койки мы только и делали, что срались и причиняли друг другу страдания, но всё это было лишь затянувшейся прелюдией. Дочь Тэма МакГрегора, гангстера. Увы, этому пришёл конец.

Один поцелуй…

Я не свожу с неё взгляд. Глаза в глаза. В голове у меня звучит бесконечная мантра: я люблю тебя, мы поебёмся, я люблю тебя, мы поебёмся… Снова и снова. Она закрывает глаза. Я подаюсь вперёд и касаюсь её губ своими. Замираю, позволяя ей нарастить инициативу и пустить в ход свой язык.

Глубокий поцелуй перешёл к петингу, она кончила. А у неё на флете в Толкроссе, после того, как довел её пальцами, -из уважения к Аманде-я смазываю свой ствол, и проявляя бесконечное терпение, осыпая всяческими нежностями, аккуратно засаживаю ей в очко, пока она надрачивает себе… один сантиметр внутрь, один наружу, чтобы распределить смазку, потом еще один внутрь… её анал пульсирует, пытается вытолкнуть меня… но каждое сокращение предоставляет парадоксальную возможность для дальнейшего проникновения… провожаю темно-синюю вену под её полупрозрачную белую кожу… так и тянет заткнуть ей рот с каждым трепетом ее тела… – Мне пришлось оставить твою киску… для мужчины, за которого ты выйдешь замуж… но это… ммм…

– Какой же ты… Какой же ты, блять, ублюдок…

– Я буду вечно тосковать по твоей писечке… хоть твоя задница и волшебна…

– Заткнись! Заткнись нахуй…

…сладостные непристойности из наших ртов, мы стонем от любви и ненависти друг к другу… но я наслаждаюсь звуками трафика и криками с улицы, льющимся из окон светом… одна моя рука, хватает её волосы, пока другая обвивается вокруг её тонкой талии…

Прекрасная кульминация, синхронная, как олимпийская команда или танцевальная труппа… – Прекрасно… – задыхаюсь – … анал тааак расслабляет…

Её мимолётная покорность в моих объятиях сменяется дёргаными брыканиями. Она вскакивает и прикуривает сигарету.

– Ты чего, красотка?

– Гандон ты! Ты заставил меня предать Кристофера. Какой же ты уёбок, – всхлипывает она.

– Бульвар разбитых мечт – улица с двусторонним движением, детка. Никогда не мог устоять перед тобой. Меня вечно преследует образ твоих глаз, когда ты сосешь мой член.

– Я бы так хотела, чтобы мы лучше ладили…

– Всё-таки, «обреченные любовники» гораздо лучше, чем «плохие партнеры».

– А эта, твоя тёлка в Лондоне…

– Запретная тема, детка, – вскидываю ладонь, вставая с кровати. – Я тебя про женишка не спрашивал. И не касался киски, завещанной другому мужчине. Я проявил уважение и к твоему парню, и к своей девушке.

– Чушь какая… а что насчёт твоего хуя ебаного?

Выглядит чистым, но пахнет затхло. – Он никогда не коснется другой вагины.

Я покидаю разгневанную Марианну и отправляюсь Лит, наслаждаясь насыщенной смесью запахов морской соли и канализационных стоков. В церкви Святой Марии проводится ритуал исповеди. Я сообщаю новому Грязному Животному, что с моего последнего визита прошло много лет. Упоминаю свои измены. – Я хранил верность, отец. Было время, когда преподобный закрывал глаза на гетеросексуальный анал…

– Вы о чем вообще говорите-

– Но все мы грешники, рожденные во грехе, разве нет?

Он бормочет какую-то набожную хуйню, как и подобает мужчине, который никогда и дырку-то не пробовал, в лучшем случае только хористов ебал. Его слова ничего не значат: нихуя он не может даровать. Он лишь офисный клерк, и его миссия здесь – разливать церковный чай, пока я тут душу изливаю. Значим только сам акт исповеди.

Он выдавливает из себя моё отпущение грехов. Две ложки сахара, пожалуйста, мудила. С чистого листа. Как новенький. Католицизм: лучшее изобретение в мире. Я заглядываю в «Marksman», заказываю отвратительный «Tenents», но никаких следов истинного Верховного Епископа Лита не наблюдаю. И никаких известий от собравшихся о том, где он или что с ним. – Эдди, ну Эдди-то, да, – услужливо заявляет один из старых хриплых пропойц, – может быть где угодно.

Я оставляю своё пойло и эвакуируюсь из помещения.

Вернувшись в нашу хату, я застаю выписанную, но всё ещё бледную как тень маму на диване, в окружёнии суетливых сестёр. Она настаивает, чтобы я возвращался к Аманде. – Я должна… ах… познакомиться с этой девушкой! С девушкой, ах-которая носит моего внука!

Собираюсь отчаливать, но Карлотта -уже стала пошире, Луизы-хватает меня в коридоре и спрашивает: – Ты чё задумал?

– Налаживаю жизнь, сестренка. А ты что надумала?

– Я слежу за тобой, – резко огрызается она, прежде чем ее большие глаза смягчаются. Сжимает мою руку. – Смотри там, будь осторожен.

Бедняжка Карли недавно рассталась с кавалером. По заверениям сестёр – он бабник, разбил ей сердце. Женщины: ну что они, блять, находят в мужиках? Это выше моего понимания. Будь моя воля, я бы платил им вчетверо больше за ту же работу. И поглядел бы, как общество мгновенно исцеляется, пока эти бесполезные хуедрыги массово выпиливаются.

В ночном автобусе обратно мне удаётся урвать несколько часов бредового REM-сна ⁵⁸. Когда я добираюсь домой по вялому траффику ещё не пробудившейся субботним утром транспортной системы, Аманда восхищённо встречает меня. – Ты замечательный сын, а этот ужасный автобус… Я дала бы тебе денег на поезд.

– Я знаю, дорогая, но мне нужно самому покрывать собственные расходы и экономить. Видеобизнес пока только начинает набирать обороты, – я смотрю на часы, – и нам, судя по всему, пора бы последовать его примеру!