Фабрегас начал собирать рассыпанные тетради, как вдруг почувствовал на своем запястье руку вдовы Бозон.

– Скажите Виктору, что я ужасно сожалею! Скажите, что я ни о чем не знала! Вы сможете это сделать для меня?

У Фабрегаса перехватило дыхание, и он смог только кивнуть в знак согласия.

4 сентября 1989 года

Тому, кто это прочтет: я хочу, чтобы он знал, что я не ищу отпущения грехов.

Сегодня девятый день с тех пор, как близнецы не вернулись домой.

Я мог бы сказать жандармам, где они находятся, как мог бы и облегчить тревогу, пожирающую их несчастных родителей.

Я не сделал этого потому, что я слаб. Я совершил серьезную ошибку. Я поверил им, пусть и всего на миг.

Я продолжаю молчать потому, что боюсь. Боюсь того, что они могут сказать и сделать.

На сей раз я приступлю к занятиям без них. Эти дети никогда не поступят в колледж.

Цена будет высокой. Мне придется лгать. Моей жене. Виктору и Люс Лессаж. Этому капитану из жандармерии. Возможно, я окончу свои дни в тюрьме. Во всяком случае, я должен быть к этому готов.

Эта история могла бы закончиться так же быстро, как и началась.

Я должен был отвести Солен и Рафаэля домой сразу, как только обнаружил их в своей охотничьей хижине.

Они сидели, тесно прижавшись друг к другу, лица их были чумазыми – две ночи они спали прямо на полу.

Я показал им это место, когда водил класс на прогулку в лес. Я сказал им, что это мое убежище, мой секретный сад, в котором я часто провожу время в выходные, особенно когда наступает летняя жара.

Я всегда считал это место своей тихой гаванью, где на меня снисходило умиротворение. Но теперь я знаю, что мир и покой никогда не вернутся в эти стены.

Рафаэль первым начал лгать. Он сказал, что мы должны защитить его сестру. Солен расплакалась. Эта девочка, обычно столь язвительная, впервые сумела тронуть мое сердце.

Они стали рассказывать мне какие-то немыслимые ужасы. Я слушал и думал, что Виктор Лессаж заслуживает смертной казни. Он каждый вечер домогался своей дочери и заставлял сына на это смотреть.

Они умоляли меня никому об этом не рассказывать. Но я и не собирался. Они попросили подождать еще сутки. Дать им еще один день свободы. День покоя в этом лесу, подальше от их матери, которая будет страдать, когда они ей обо всем расскажут. Только один день.

Они уже взбодрились и развеселились, когда я пришел в следующий раз и принес им еды. Я поверил им, как обычно верят детям, когда те говорят о столь серьезных вещах. Какой девочке взбредет в голову выдумывать об отце такие чудовищные истории?

Однако мне не стоило верить каждому их слову. Солен была не такая девочка, как другие. Я кое-что об этом знал.

Ее взгляд, ее манера поведения, ее попытки соблазнить… Моя душа протестовала против этого, но тело предавало меня, и не раз… Этот ребенок множество раз заставлял меня чувствовать стыд… Она умела пробуждать во мне демонов, о существовании которых я даже не подозревал.

Может быть, поэтому я с такой легкостью поверил в ее историю. Ведь если я сам мог – я едва осмеливаюсь это писать – испытывать вожделение к этому ребенку, то другой мужчина тоже мог.

Я понял свою ошибку всего несколько часов спустя. Но я уже попался в ловушку. Было слишком поздно.

Я не ищу оправданий. Я оказался слишком наивен. Я поверил, что они выбрали меня, чтобы разделить со мной свою тайну, потому что они мне доверяли. Но они просто знали, как мне польстить. Как пробудить тщеславие в человеке, чтобы он самодовольно решил, что сможет добиться успеха там, где все остальные потерпели неудачу. Чтобы возомнил о себе, что способен лучше воспитать детей, чем их собственные родители. «Гордыня и тщеславие – ходули для глупца, но они возвышают его только затем, чтобы сбросить с высоты»[40]

Я снова пришел их навестить и принес гору подарков: чистую одежду, съестные припасы, одеяла для последней ночи… Не забывая о своей роли наставника, я также принес им книг и карманный фонарик. Я даже одолжил у Сюзанны ковер, который не использовался уже много лет. Мне хотелось, чтобы они чувствовали себя как дома в этой уединенной хижине.

Они же думали только об одном – о подготовке к бегству. Им хотелось убежать туда, где они могли быть уверены, что никто не заставит их вернуться, никто их никогда не разлучит.

Войдя в хижину, я ощутил легкость на душе. Я наконец-то чувствовал себя снова нужным. Каждое лето было для меня пыткой. Я очень любил Сюзанну, но свою работу любил еще больше.

Меня тут же ослепила фотовспышка. Прежде чем ко мне вернулась способность нормально видеть, Рафаэль сделал еще один снимок своим «Полароидом».

Мне даже не нужно было смотреть на снимки, чтобы понять, что придумали близнецы. Солен стояла передо мной на коленях. Полностью обнаженная.

Фабрегас прервал чтение, чтобы открыть окно. На улице стемнело, стало прохладно. Но он понимал, что чувство удушья не имеет ничего общего с температурой воздуха в комнате.

Вернувшись от Сюзанны Бозон, Жан и Фабрегас разложили дневники ее покойного мужа в хронологическом порядке. Тетрадей оказалось пятнадцать. Они включали в себя события с 1989 года до недавнего времени. Каждая тетрадь охватывала два года.

Фабрегас колебался, стоит ли читать в присутствии своего бывшего начальника. Прокурор мог поставить ему это в вину. Следственный судья мог поднять вопрос о нарушении процедур. Жан, как выяснилось в ходе краткого разговора, тоже это понимал. Но в конце концов капитан решил, что быть в ладу с совестью важнее, а человек, сидящий напротив него, вложил в расследование «Дела близнецов» больше усилий, чем кто бы то ни было, и теперь заслуживает того, чтобы после всех этих лет узнать, что случилось на самом деле.

Фабрегас начал читать первую тетрадь вслух. Жан слушал его, закрыв глаза, словно хотел впитать каждое слово бывшего учителя.

Пауза, которую сделал капитан, казалось, благотворно подействовала и на его бывшего начальника. Жан поднялся с кресла и прошелся по комнате. Затем машинально провел рукой по коротко подстриженным волосам и сжал челюсти. Фабрегас очень хотел бы узнать, о чем думает Жан в этот момент. Вспоминает ли он все свои беседы с Пьером Бозоном, все ответы, которые дал ему бывший школьный учитель, всю ложь, которую тот скармливал ему месяцами…

И ведь это была всего лишь первая тетрадь из пятнадцати…

Фабрегас, скрепя сердце, продолжил чтение.

Рафаэль выбежал из хижины, оттолкнув меня, со снимками в руке. Я мог догнать его, отобрать и уничтожить снимки и положить конец всей этой истории.

Да, я мог, более того – я был должен. Но я ничего не сделал.

Я не шелохнулся, не сдвинулся с места. Даже не попытался что-то предпринять.

Я стоял напротив Солен, как парализованный.

Я был неспособен думать. Кажется, я даже перестал дышать…

Я стоял напротив нее, глядя на ее хрупкое миниатюрное тело. Я не мог отвести глаз от этого ребенка, который даже не дал себе труда одеться. Вопреки собственной воле я смотрел на ее грудь, почти эфемерную, на детский лобок, где не было ни волоска…

Целый год я сопротивлялся этому соблазну. Два месяца назад я даже дистанцировался от близнецов.

Каждый день я избегал встречаться взглядом с Солен. И каждую ночь мне снилось, что я обладаю ею.

Стыд почти полностью сжег меня. Я как за соломинку цеплялся за надежду на то, что родители переведут близнецов в колледж и я смогу снова жить как раньше.

Но теперь, когда она была передо мной, мысль о том, что больше я ее не увижу, казалась мне невыносимой.