– Мне было одиннадцать лет, когда Рафаэль исчез! – воскликнул директор школы. – Вы собираетесь меня в этом обвинить? Обвините уж тогда заодно и в убийстве его сестры!

– Речь не идет о вашей виновности. Как я вам уже сообщил, я собираю информацию. Если добавить к ней еще и тот факт, что вы знаете Рафаэля Дюпена, которого мы в настоящее время разыскиваем, – согласитесь, это уже слишком много для случайных совпадений!

– Кого, простите?..

Директор «Ла Рока» был похож на боксера, полностью обессилевшего под ударами противника и буквально отползающего в угол ринга.

– Рафаэля Дюпена, – с невозмутимым видом повторил капитан. – Доставщика школьных обедов, который временно работал в сети ресторанов «Элита».

– Но я его не знаю!

– Вы же нам о нем и сообщили, разве не так?

– Нет… то есть да, но я всего лишь запросил у «Элиты» список сотрудников, доставлявших в школу обеды. Я сделал это, чтобы вам помочь! Я не знаком лично с этим человеком!

– Вы в этом уверены?

– Я вас не понимаю…

– В анкете, которую прислали из «Элиты», не было фотографии. Как же вы можете утверждать, что не знаете этого человека?

– Я никогда не появлялся ни на кухне, ни в столовой, когда привозили обеды. Я вам это уже говорил. Я не мог с ним пересекаться.

– Проверим?

С этими словами Фабрегас положил перед ним на стол фотографию Рафаэля Дюпена. Директор школы побледнел так сильно, что капитан всерьез забеспокоился, как бы он не упал в обморок.

– Положите оружие, месье Мурье, пока никто не пострадал!

Жан Вемез говорил сухим твердым тоном, но сердце его билось со скоростью ста ударов в минуту. Отец пропавшей Зелии, дрожа как осенний лист, целился в голову Виктора Лессажа из охотничьего ружья, и Жан боялся, как бы оно случайно не выстрелило. За последние двадцать минут ситуация ничуть не стала ближе к благополучному разрешению. Жак Мурье по-прежнему угрожал отцу близнецов охотничьим ружьем, а бывший жандарм беспомощно наблюдал за происходящим, стараясь по мере возможностей играть роль переговорщика. Отец Зелии пришел требовать отчета к человеку, который, по его убеждению, знал больше, чем говорил.

– Если жандармы так долго держали вас под арестом, значит, у них были на то причины! Скажите мне, где моя дочь? – охваченный гневом и отчаянием, закричал он.

Виктор Лессаж оставался на удивление спокойным с самого момента вторжения непрошеного гостя к нему в дом. В его взгляде можно было заметить даже сострадание по отношению к человеку, направившему на него оружие. Сам он некогда пережил те же самые чувства, которые сейчас испытывал этот несчастный отец, и теперь не делал никаких попыток защититься.

– Месье Лессаж не имеет никакого отношения к похищению вашей дочери, месье Мурье, можете мне поверить!

Жан повторил эту фразу уже раз десять, но отец Зелии не хотел ничего слушать. Молчание Виктора лишь усиливало повисшую в гостиной напряженность.

Жак Мурье то и дело потрясал фотографией дочери, держа при этом ружье единственной свободной рукой, что еще сильнее пугало Жана, которому приходилось видеть смертельные случаи, произошедшие и из-за меньшей небрежности. Скорбящий отец явился сюда с засевшей в голове идеей заставить Виктора заговорить, но, столкнувшись с его ничем непоколебимым молчанием, не знал, что делать, и начинал терять самообладание.

– Посмотрите на нее! – закричал он, уже со слезами в голосе. – Посмотрите на мою девочку! Как вы могли причинить ей вред?!

Время от времени Жан украдкой поглядывал в окно, надеясь на прибытие подкрепления. Он успел незаметно отправить Фабрегасу короткое сообщение: «У Лессажа. Мурье. Вооружен. Угрожает». Оставалось дождаться подходящего момента – когда жандармы подъедут, но еще не ворвутся в дом, – чтобы попытаться благополучно завершить дело. Однако прошло примерно четверть часа, а ревущих сирен по-прежнему не было слышно. Может быть, Фабрегас не сразу получил сообщение?.. Ни с кем из подчиненных капитана Жан связаться не мог – их номеров у него не было. Тогда он решил незаметно набрать городской номер жандармского участка, который помнил наизусть, а когда ему ответят – не вступать в разговор и даже не подносить телефон к уху, надеясь только на то, что ответивший окажется достаточно внимательным, чтобы прислушаться к разговору, звучащему как фоновый шум, и достаточно сообразительным, чтобы правильно оценить ситуацию и оперативно принять меры.

– Месье Мурье, успокойтесь, – произнес он уже более громко, надеясь, что его услышат на другом конце линии. – Повторяю еще раз, Виктор Лессаж не имеет отношения к исчезновению Зелии! Положите ружье, и давайте мы все втроем сядем и поговорим спокойно! Я уверен, что месье Лессаж готов поговорить с вами, если вы перестанете ему угрожать!

Оставалось лишь уповать на то, что эти слова достигли нужных ушей, – Жан чувствовал, что любой мелочи будет достаточно, чтобы ситуация из критической переросла в трагическую. Он вздрогнул, чувствуя, как напрягся каждый нерв, когда Виктор неожиданно произнес чуть хриплым голосом:

– Я понимаю, что сейчас еще рано, но, может быть, по стаканчику «Комта»[23]?

Да, Виктор сумел удивить! Мало того, что он заговорил впервые с того момента, как разыгралась столь неожиданная сцена, но вдобавок в его тоне не прозвучало ни малейшего оттенка тревоги. Вместо этого Жану почудилась даже насмешка.

– Мой отец говорил, что в былые времена этот напиток излечивал от холеры, – продолжал Виктор. – Сейчас, правда, не тот случай, но вреда нам уж точно не будет.

Против всякого ожидания, отец Зелии опустил ружье. Была ли тому причиной абсурдность ситуации или нервное истощение дало о себе знать, но теперь дуло ружья было направлено Виктору под ноги. Воспользовавшись ситуацией, Жан осторожно забрал оружие у Мурье и положил руку ему на плечо.

– Давайте присядем, – негромко предложил он. – Виктор прав – нам всем не помешает взбодриться.

Такими их и обнаружили прибывшие в девять тридцать утра жандармы во главе с Фабрегасом – благодушными, расслабленными, слегка в подпитии, мирно беседующими в гостиной Виктора Лессажа.

Капитан был взбешен и ничуть этого не скрывал. Ему пришлось прервать допрос директора школы, чтобы приехать на вызов. Не желая отпускать Дарраса, пока не вытряхнет из него всю информацию, он отдал приказ оставить директора под стражей, но понимал, что это практически незаконно. Оснований для задержания было немного, к тому же чисто формальных, так что любой адвокат сумеет добиться освобождения арестованного даже раньше, чем капитан вернется в участок для продолжения допроса. Однако, узнав о конфликте двух отцов семейств, который почти чудом был разрешен мирно и не добавил ему лишних проблем, капитан облегченно вздохнул и быстро успокоился. Отведя Жана в сторону, он поблагодарил его за умелые действия в непредвиденной ситуации.

Виктор отказался подавать официальную жалобу на Жака Мурье. Фабрегас, со своей стороны, по долгу службы не мог закрыть глаза на случившееся. Наконец пришли к следующему соглашению: капитан возвращается в участок, предоставив Лессажу и его гостям и дальше соображать на троих, но когда Жак Мурье прикончит свою порцию, он добровольно явится в участок с повинной. Гарантом соглашения выступил Жан.

«Дурацкой истории – дурацкий финал», – говорил себе Фабрегас, садясь в служебный автомобиль.

Виктор Лессаж, который терпеть не мог, когда ему указывали, что делать, снова наполнил стаканы, и прерванный разговор возобновился, словно ничего не произошло.

– Кажется, только на четвертый день я понял, что произошло. Конечно, я беспокоился о них, но был уверен, что они вернутся. Я думал, что они сбежали, но без денег и еды, конечно, далеко не убегут и скоро вернутся. Я видел, само собой, как все вокруг буквально с ума сходят, но у меня было такое чувство, что это не имеет ко мне отношения. Люс плакала не переставая, а я только и мог ей сказать, что, мол, все образуется…