Серия «Изыскания вкуса»

© ООО «Издательство К. Тублина», 2009

© А. Веселов, оформление, 2009

Вопрос, о котором пойдет речь, имеет характер универсального теста; отношение к нему (а отнюдь не ответ на него) разделяет потенциальных респондентов своеобразным интеллектуальным барьером: по одну сторону оказываются ответственные мыслители и просто люди, обладающие вкусом, которые морщатся, когда им приходится сталкиваться с выдвигаемым «на полном серьезе» требованием сказать, в чем же все-таки состоит смысл жизни. Тот факт, что риторический вопрос задается без какого либо издевательства лишь усугубляет досаду и ощущение безнадежности. По другую сторону, соответственно располагаются те, кто впадают в экстаз и в глубокую задумчивость. Ведь эти люди искренне полагают, что «мучительные поиски смысла жизни» составляют саму суть человеческого предназначения.

Барьер непреодолим, несмотря на то, а, может быть, именно потому, что каждая из сторон по-своему права. Если ответственный мыслитель вдруг, на голубом глазу преодолевает барьер без какого-либо видимого смущения и начинает выдавать рекомендации касательно смысла жизни, смущение оставшихся коллег, тех, кто продолжает держаться в рамках, резко усиливается. Проанализировать спектральный состав горестного чувства остающихся, сохраняющих верность вкусу не так-то легко: тут и снисходительность, и раздражение, и ощущение сбывшегося кошмара, и много еще всякого разного… но в общем вердикт понятен: пересечение барьера без кавычек и оговорок означает впадение в маразм. При диагностике венерических заболеваний роль одного из решающих тестов выполняет «реакция Вассермана», в нашем случае – «реакция Лихачева – Лосева» (РЛЛ). Что бы ни говорили про жизненную умудренность или про подвиг учительства и какой бы черной неблагодарностью ни выглядела позиция прежних соратников, суть дела от этого не меняется. Если тест на РЛЛ дал положительный результат, значит, речь уже более не идет о слове философа или слове мыслителя. Значит – «все, мой милый Августин, Августин, Августин»[1]. Немаловажная нота печали, смешанной, впрочем, с протестом, свидетельствует о неком опасении: неужели и я стану таким? Неужто и меня покинут вкус, вменяемость, брезгливость, и проба на РЛЛ даст когда-нибудь положительный результат? Очень ведь может быть, что не пронесут мимо меня чашу сию, ведь подарок судьбы, выпавший на долю Канта или, скажем, Фрейда, не достался Лихачеву и Лосеву… А тут еще открытые рты тех, кто изначально был по эту сторону барьера: они-то воспринимают откровения как должное, восторженно внимают, приветствуют звоном щита (громом литавр) сеятеля разумного, доброго, вечного, бедного маразматика…

Конечно, ситуация меняется, если «смысложизненная тематика» затрагивается не на полном серьезе, а рассматривается с той иной долей цинизма, когда субъект находится на иронической дистанции. Например, в случае выглядывания в окна mass media, когда главный дежурный вопрос (в различных вариантах – скажем, в форме «что есть истина?») озвучивается наконец проникновенно-доброжелательным ведущим. Тогда, несмотря на минимум средств, остающихся в распоряжении (порой это только интонация и порядок слов), ответ способен обнаружить присутствие ума и полную интеллектуальную вменяемость[2].

И все-таки, что же делать человеку мыслящему, располагающему конкурентоспособными идеями, если вопрос поставлен именно так: в чем смысл жизни? Возможны ли тут какие-либо универсальные правила – в ситуации, когда тебе предлагают поделиться итогом своих длительных размышлений? Полезно, конечно, иметь готовую версию, на манер классических дебютов, которые квалифицированный шахматист обязан просто знать. Например: в чем бы ни состоял смысл жизни, в последнюю очередь он состоит в ответе на ваш вопрос. И уж затем, для себя, вопрос следует переформулировать, чтобы привести его к правильной форме. Правильная форма, с которой уместно начинать, такова: в чем состоит действительный смысл вопроса «В чем смысл жизни?» Теперь мы получаем шанс избежать празднословия и, одновременно, прекрасный повод обратиться к смыслу самого смысла.

Жиль Делез, безусловно ответственный мыслитель, испытывающий настоящую идиосинкразию к резонерству, вполне обоснованно отмечает: «Смысл любого выражения или слова находится не в нем самом – он в другом слове. Лишь смысл нонсенса находится в нем самом»[3]. Попробуем развернуть эту емкую формулировку. Речь идет о том, что любая постановка вопроса о смысле означает, прежде всего, следующее: смысл не здесь. Именно это сообщается нам в момент вопрошания и становится уже известным, когда кажется, что неизвестно еще вообще ничего. Смысл – не здесь, а потребность в нем – как раз здесь. Поэтому и необходимо совершить действие осмысления, то есть как минимум, перейти от услышанных слов к другим словам. Следовательно, первое действие по осмыслению – это действие отсылки, своеобразная команда «ищи!» Так хозяин бросает палочку, и дрессированная собака бросается за ней, стремясь как можно быстрее найти отсутствующее.

По своей формальной структуре это простейшая языковая игра в духе тех, что так пристально рассматривал Витгенштейн[4]. Вот палочка брошена или потеряна, ее нет в руках (посылка «искать!»). Вот растерянное возвращение ни с чем, а вот и одобрение: «молодец!» – вознаграждение сахарной косточкой обретенного смысла… Модель, конечно, самая общая, ухватывающая лишь внешний рисунок. Палочку отыскать не так просто, и «нюх» (прозорливость) тут не всегда помогает. Смысл интересующего нас слова отнюдь не в любом другом слове (изречении, ответе, etc.), вполне возможно, что искать его придется за тридевять земель в тридесятом царстве. Но ясно, по крайней мере, что он не здесь, и эта ясность проясняет смысл вопроса о смысле вообще и вопроса о смысле жизни в частности[5].

Итак, описываемая языковая игра является одновременно и попыткой описания вечного двигателя мысли: вопрошанием-отбрасыванием задается последовательность рабочих тактов, а полезная работа объясняется, в частности, тем, что найденные слова (ответы) вступают в конкуренцию за право быть смыслом данного (искомого) слова.

Изменив правила, можно сыграть и в другую игру: например, если договориться принимать в качестве искомой любую принесенную палочку. Эта конвенция объединяет целое семейство особых языковых игр, которые можно назвать бессмысленными, хотя в действительности они являются, скорее, досмысловыми. То есть они не имеют смысла, но благодаря им смысл все же имеется как нечто в принципе доступное. Вспомним какую-нибудь простенькую игру, принадлежащую к этому семейству. Например, мы задумываем голую задницу и начинаем примерять к этому образу первые попавшиеся газетные заголовки на предмет их пригодности для выражения смысла заданного. «Израиль нагнетает напряженность», «Инвесторы паникуют», «Каждой молодой семье – отдельную квартиру» и так далее. Получается типичная серия, вполне в духе Делеза.

Проанализировать возникающую серию в высшей степени поучительно. Пусть не сразу, в ней все же можно выделить две особенности. Во-первых, несмотря на то, что формально эта игра проще, чем игра «найди смысл», – ведь более-менее пригодной считается любая палочка, – она все же дается работающему сознанию с большим трудом, чем целенаправленные и привычные поиски смысла. Газетные заголовки и нужны-то как раз потому, что слишком прочны привычные ассоциации, предохраняющие от обессмысливания, для освежения восприятия требуется некий датчик случайных чисел.