— Он вон там, — сказала женщина.

Девочка отняла руку. На ней было жёлтое пальто на размер больше, тёмные джинсы и кеды со шнурками разных цветов. Томас невольно отметил, что у Дэниела в детстве тоже никогда не совпадали шнурки: сын считал, что ботинки от этого веселее.

— Вы доктор? — спросила она, подойдя.

— Да.

— Не похожи.

— На кого?

— На людей, которые спасают жизни.

Томас хотел спросить, какими же они должны быть, но девочка уже села напротив и сняла шапку. У неё были серые глаза Элеоноры. Непостижимо, почти жестоко серые, с тёмным ободком вокруг радужки.

Женщина представилась Норой Прайс, сестрой покойной матери Мэйзи. Она не стала садиться сразу.

— У нас полтора часа, доктор Уитмор. Я не знаю, что она вам написала, но прошу вас: никаких обещаний. Ей и так досталось.

— Тётя Нора думает, что взрослые могут обещать только если уверены на сто процентов, — сказала Мэйзи. — Поэтому она мне даже мороженое никогда не обещает.

— Потому что ты просишь его перед ужином.

— Это неважная подробность.

Нора наконец присела. Томас впервые за долгое время почувствовал себя человеком, которого пригласили на чужую семейную ссору — маленькую, привычную, совершенно живую.

Мэйзи раскрыла меню. Долго водила пальцем по фотографиям пирогов.

— Здесь есть булочки с корицей, — заметила она. — Папа любил с изюмом. Я изюм терпеть не могу. Когда он покупал, всегда выковыривал мне его вилкой, а потом говорил, что в булочке получилось двадцать маленьких тоннелей.

Нора отвернулась к окну. Томас увидел, как напряглась её челюсть.

— Ты могла бы сказать, зачем написала мне? — спросил он осторожно.

— Я написала.

— Зачем тебе двадцать семь человек?

Девочка положила меню на стол.

— Потому что перед смертью папа перестал отвечать на один вопрос.

— Какой?

— Почему хорошие люди умирают, когда плохие остаются? — Она спросила это деловито, без жалобы, словно речь шла о правиле арифметики. — Раньше он говорил, что не знает. А потом сказал: «Мэйз, если мы однажды разберёмся, сколько людей помещается в одной жизни, ты сама ответишь».

Томас ничего не сказал. Таких вопросов не было в медицинских учебниках. В операционной он мог дать сотню ответов о причине смерти: кровопотеря, аритмия, недостаточность клапана. За дверями больницы эти слова не значили почти ничего.

— Это все знакомые папы? — спросил он, доставая лист.

— Не все. Я звонила двум. Один сказал, что совсем его не знает, но услышал имя — и заплакал. Другой попросил больше не звонить.

— Ты звонила незнакомым взрослым? — резко произнесла Нора.

— С домашнего телефона. Ты была рядом, только разговаривала со своим банком.

— Мэйзи!

— Это правда.

Томас едва заметно улыбнулся. Нора посмотрела на него с упрёком.

— Где сейчас вещи Дэниела? — спросил он.

— Часть у нас, часть в центре, где он работал, — ответила Нора. — Остальное забрали после аварии. Нам сказали, что личных записей там не было.

— Были, — сказала Мэйзи. — У папы всегда был синий блокнот. Он рисовал в нём маленькие двери возле имён.

Томас поднял глаза.

— Двери?

— Да. Иногда открытые, иногда закрытые. Я думала, он пишет сказку. Он обещал, что потом расскажет, кто живёт за каждой дверью.

Официантка принесла кофе, чай и три булочки. Мэйзи разломила свою пополам, тщательно выбрала три тёмные изюмины и сложила на блюдце. Потом внезапно пододвинула блюдце к Томасу.

— Папа бы их съел. Если хотите, можете вы.

Он посмотрел на изюм. Это был самый странный дар из всех, какие он получал за свою долгую жизнь. Пациенты приносили ему часы, дорогие бутылки, письма с молитвами и однажды — деревянного аиста размером с ребёнка. Никто никогда не предлагал ему то, что осталось от нежеланного кусочка булочки.

— Спасибо, — сказал Томас и съел одну.

Лицо Мэйзи немного смягчилось.

Когда они выходили, Нора задержала его у двери.

— Дэниел рассказывал о вас, — тихо произнесла она. — Не так, как вы, вероятно, думаете. Он не позволял Мэйзи говорить о вас плохо. Но ещё он никогда не говорил ей, что вы однажды появитесь.

— Возможно, он был прав.

— Возможно. — Нора посмотрела на девочку, прыгавшую через дождевые ручейки. — Только она уже потеряла одного отца. Пожалуйста, не становитесь для неё ещё одним человеком, который вдруг исчезнет.

Томас достал список.

— Первый адрес находится в часе езды. Вы разрешите мне отвезти её туда?

Нора долго молчала. Потом ответила:

— В воскресенье. На моей машине. Я поеду с вами.

Мэйзи, не слышавшая разговор, обернулась и подняла обе руки, показывая, что перепрыгнула особенно широкую лужу.

Томас поймал себя на мысли, что хотел бы рассказать об этом Элеоноре. И впервые подумал не о том, что её нет, а о том, как бы она рассмеялась.

Глава 3. Человек, который пропустил автобус

Саймон Харпер жил на окраине Хейвена в маленьком доме с белой верандой. Возле ворот стоял жёлтый автобус — старый, с облупившейся краской и надписью «ШКОЛЬНЫЙ», зачёркнутой чёрной полосой. Под стеклом лежала табличка: «Поездки к врачу. Бесплатно».

В воскресенье утром небо наконец очистилось. Нора вела машину, Мэйзи считала красные автомобили и каждые десять минут спрашивала, далеко ли ещё. Томас сидел рядом с водителем и не знал, куда девать руки. Ему привычнее было управлять, чем быть пассажиром.

— Двадцать один, — объявила Мэйзи с заднего сиденья. — Если будет двадцать семь, это знак.

— Знак чего? — спросил Томас.

— Не знаю. Разве знаки обязаны заранее объясняться?

Нора усмехнулась. Томас посмотрел на дорогу.

Возле автобуса возился высокий мужчина в синих рабочих брюках. Седая борода торчала из-под подбородка пучками; на шее висел маленький серебряный свисток. Увидев гостей, он не удивился.

— Вы от Дэна? — спросил он.

— От его дочери, — ответила Нора.

Мужчина снял бейсболку. Посмотрел на Мэйзи, затем на Томаса.

— А вы, должно быть, тот самый отец.

Прозвучало это не как упрёк. Скорее как факт, давно ожидавший подтверждения.

На веранде пахло свежими опилками. Саймон налил чай из термоса в четыре разномастные кружки. На столе лежала стопка больничных талонов и толстая тетрадь с фамилиями.

— Мне сказали, что вы перевозите больных, — начал Томас.

— Тех, кто не может сам добраться. В основном пожилых. Иногда родителей с детьми. Автобус, конечно, больше, чем надо, но зато всем есть где сидеть. — Саймон помолчал. — Дэниел называл его «самым медленным спасением в округе».

— Как вы познакомились?

Саймон некоторое время вертел кружку.

— Это длинный рассказ.

— У нас много времени, — неожиданно сказала Мэйзи.

Саймон посмотрел на неё с нежностью, слишком ясной для незнакомца.

— Понимаешь, девочка, раньше я водил настоящий школьный автобус. Тридцать четыре года. Знал каждого ребёнка: кто боится темноты, кого тошнит на поворотах, кто притворяется больным перед контрольной. Потом дети выросли, моя жена умерла, а директор сказал, что пора уступить дорогу молодым. Все говорили «заслуженный отдых». Никто не спрашивал, заслужил ли я отдых от самого себя.

Он поднялся и ушёл в дом. Вернулся с жестяной коробкой из-под печенья. Внутри лежали фотографии, билетики, обломанный карандаш и маленький красный пластиковый автобус.

— В тот день я сидел на остановке. Обычной остановке, на которой не собирался никуда ехать. Дэниел сел рядом. Он нёс два бумажных стакана с чаем и сказал: «Один взял лишний. Не поможете избавиться?» Я ответил, что не пью чай с незнакомцами. А он сказал: «Отлично. Тогда сначала познакомимся».

Саймон усмехнулся, но глаза остались мокрыми.

— Четыре часа мы разговаривали. Я рассказал ему всё, что не говорил ни сыну, ни врачу. Он ни разу не сказал «вам надо держаться». Просто сидел. Когда я собрался уходить, он спросил, что бы я сделал, если бы завтра мне опять дали руль. Я сказал: «Поехал бы к тем, кто ждёт». На следующий день у моего дома стоял этот старый автобус. Дэниел нашёл его у фермера. Я сначала разозлился: машина же почти не работала. А потом мы два месяца чинили её вместе.