— Уходи, — хрипит он.
Он выхватывает меч как раз в тот момент, когда из-под обломков выбирается чудовищно изуродованный Финн. Тот не успевает произнести ни слова. Его глаза расширяются от настоящего ужаса, когда Питер вонзает серебряный клинок прямо в сердце демонического принца. Если Питер говорит, что это за его мать, или за любимую женщину, или за кого-то еще, я не слышу этих слов за последним стоном разрушающегося потолка.
Дыхание застревает у меня в легких, когда Финн рассыпается в пепел, а весь потолок зала катакомб обрушивается, мгновенно раздавливая Питера.
Наступает тишина. Я слышу лишь собственное оглушенное сердце, пока нас окончательно замуровывает в туннеле.
Рваный вдох Софии словно ножом полосует мою плоть. А последующий надломленный вопль пронзает насквозь.
— Питер, — плачет она. — Питер, Питер.
Словно сможет разбудить его, если только закричит громче. Ее кулаки колотят по горе обломков.
От ударов сердца сотрясается все тело. Я не могу пошевелиться.
Рид выскакивает из темноты и подхватывает Софию на руки, хотя она вырывается и стонет, хотя рыдает так сильно, что едва не задыхается. Он несет ее по коридору.
— Идем! — кричит он мне. — Я расчистил путь. Вив!
Но я все еще не могу двигаться.
Я смотрю сквозь обломки туда, где только что был Питер. Где остывает тело Дикона. Два человека, которых я любила больше всего на свете. Их больше нет.
Теперь мой план кажется милосердием. Милосердием к моей истерзанной душе. Милосердием ко всем смертным и лимантрийцам Астеры, которым предстоит страдать все сильнее и сильнее, страдать так же, как сейчас страдаю я, чем дольше Разлом останется открытым.
Я тянусь к сумке, ради которой Питер так отчаянно сражался. К кольцу, за которое Питер отдал жизнь.
Смерть, которая чего-то стоила. Чертовски верно.
Мои пальцы смыкаются вокруг настоящего Каспийского кольца. Внутри него пульсирует сирабракс, ожидая, когда кто-нибудь воспользуется его силой. Ожидая меня.
Я надеваю кольцо и направляю руку к земле.
— Вив, — задыхается Рид где-то в конце коридора. — Что ты…
Я закрываю глаза и силой воли приказываю Разлому закрыться.
Яростное, неистовое сотрясение стен и перекатывающихся у моих ног обломков одновременно прекрасно и ужасающе. Я чувствую, как земля сшивает сама себя. И хотя слышу крики Софии, когда она понимает, что я сделала, и тихие, убитые горем слова Рида, который вытаскивает ее из рушащихся развалин, я не могу пошевелиться.
Меня разрывает на части. Сила утекает из каждого уголка моего тела, жизнь покидает меня через заряженное сирабраксом кольцо, устремляясь в самое ядро земли. Разлом… Не просто перестает расширяться, а закрывается окончательно и бесповоротно. Полностью запечатан.
Я выдерживаю эту бурю, хотя чувствую, как внутри меня ломаются кости. Как кровь становится холодной и течет все медленнее, словно двигатель, выгоревший дотла. Я выдерживаю ее, пока неизмеримая магия сирабракса проходит сквозь меня, сквозь кольцо, сквозь саму землю под моими ногами. Выдерживаю, пока не понимаю, что сделала все, что должна была.
А затем падаю среди обломков под мучительные крики, доносящиеся сверху.
Мое тело неподвижно.
Но разум еще не умер. В этом хаосе есть странное спокойствие. Виндзор наверху, подземный мир внизу. И Разлом, запечатанный навсегда. Я с Питером. Я с Диконом. Я с отцом. Или скоро буду.
Смерть, которая чего-то стоила, думаю я с последним слабым выдохом. Достойное завершение жизни, которую стоило прожить.
Катакомбы исчезают, растворяясь во тьме и слезах на моем лице.
Глава 53
Меня приводят в чувство звуки. Не возвращают из мертвых — смерть почему-то медлит, несмотря на мое искалеченное тело, обескровленные конечности, затуманенное и угасающее зрение. Нет, они вытаскивают меня из беспамятства. Я балансирую на самом краю, и боль настолько сильна, а ужас перед пустотой, которая ждет по ту сторону, настолько невыносим, что я молюсь лишь об одном: пусть конец наступит скорее. Забери меня, кричу я, хотя с моих губ не срывается ни слов, ни звуков, а в глазах больше нет слез.
Но эти звуки…
Медленное, мучительное кряхтение, с которым кто-то отодвигает куски камня и бетона. Обломки с тихим стуком наваливаются друг на друга, пока что-то протискивается сквозь завалы.
Окровавленная рука тянется к моему лицу. С нежной осторожностью смахивает мусор с щеки. После очередного мучительного, судорожного вдоха перед моими глазами проступает размытое лицо.
Глаза, полные чувств, со следами слез на щеках. Бледные, как лунный свет.
Дикон.
Едва живой, но мне ли об этом говорить.
Он склоняется и прижимается губами к моим.
Прощальный поцелуй. Конец для нас обоих. Мы истекаем кровью, раздавленные, обреченные больше никогда не проснуться…
Нет… Это вовсе не поцелуй.
Его окровавленный большой палец осторожно заставляет мои губы разомкнуться.
Ощущение такое, словно я снова начинаю дышать…
Жар в воздухе поистине библейский.
Жар огня и серы. Жар, в котором лягушку медленно варят в кастрюле. Жар, проникающий под кожу и глубоко в костный мозг. На лбу выступают капельки пота. Подмышками и под коленями неприятно покалывает.
Сейчас ночь, и я стою на краю высокого утеса. Далеко внизу раскинулся широкий пляж. Черный песок, скалистые бухты и выступающие из воды камни. В небе сияют звезды, а океан бурлит, словно бескрайнее море жидкого пламени.
На мне все еще рубиново-красное бальное платье, но кожа между ключицами горит так, будто покрывается волдырями. Я срываю с шеи медальон, и серебро с шипением обжигает ладонь. От неожиданности я роняю его на землю. Осматриваю руку, желая убедиться, что не сплю. Что это не последняя галлюцинация угасающего мозга, пока я медленно умираю.
Но когда я, не моргая, всматриваюсь в ладонь, оказывается, что это вовсе не ладонь. Она звериная. Черная, как ночное небо или песок на пляже далеко внизу. Покрытая гладкой, устрашающей чешуей, с когтями цвета белоснежной эмали. Я сосредотачиваюсь, желая вернуть свою бледную кожу и ногти с черным лаком, и с изумлением обнаруживаю, что именно это и происходит. Затем мысленно призываю обратно драконью лапу, и она возвращается.
Из удушающей тишины раздается мурлыкающий голос:
— Быстро учишься.
Мне не нужно оборачиваться, чтобы понять, кто это. Я узнала бы его голос во сне, в кошмаре, во тьме, существовавшей задолго до того, как появились мы с ним.
Но сейчас все иначе.
— Прости, — произносит он за моей спиной. — Я не знал, как еще тебя спасти.
Когда я оборачиваюсь, на Диконе все еще разорванный смокинг, но кровь из ран исчезла, как и его рога. Он подходит ближе, озаренный красно-оранжевым светом уличного фонаря над нашими головами. Мрачный, изможденный. Словно сам плавится от жары.
Он жив. Рана, нанесенная Каспаром, каким-то образом оказалась для него не смертельной. Он сумел выползти из обрушившегося зала. Мог выбраться в город. Оставить меня умирать. Я запечатала Разлом. Уже все исправила. Ему не нужно было забирать мою душу. Не нужно было спасать меня.
Но даже если бросить меня он не мог… Даже если не сумел бы смириться с моей смертью… Дикону вовсе не обязательно было следовать за мной сюда. Особенно зная, что тем самым обрекает себя на вечность в этом месте. Разлом закрыт. Выхода нет. Он совершил ужасную, чудовищную ошибку.
Только теперь я замечаю панику — настоящий, всепоглощающий ужас, — исказившую его прекрасное лицо, когда он оглядывает темную улицу. Пляж с расплавленным песком внизу. Вдыхает раскаленный воздух. Когда он смотрит на меня, в его глазах нет раскаяния. Только страх. За нас обоих. За то, что нам предстоит пережить. Вместе.
Я разглядываю татуировки на его шее, и мое сердце наконец начинает колотиться от ужаса.
