— Разве ты не собираешься ее публиковать? Во всяком случае, я собираюсь. И пора уже кому-то из нас проявить практичность в этом вопросе.

— И какие же художники у тебя на примете?

— Разные. Для каждого эпизода свой художник. Мари Лорансен, Паскин, Дерен, Дюфи и Пикассо.

— Бог ты мой — Дерен.

— Представь себе картину, написанную Лорансен: мы с Маритой в машине в тот момент, когда мы впервые остановились по дороге в Ниццу.

— У меня этой сцены нет и в помине.

— Ну так напиши ее. Это будет гораздо интереснее и познавательнее, чем описание жизни аборигенов Центральной Африки в краале, или как там ты это называешь, покрытых мухами и струпьями, и твоего пьяного отца, от которого разит перегаром и который бродит по деревне, гадая, сколько среди этих маленьких уродов его собственных детей.

— Ну, понеслось, — сказал Дэвид.

— Что ты сказал, Дэвид? — спросила Марита.

— Я сказал: большое спасибо, что отобедала со мной.

— Может, поблагодаришь ее за все остальное? — сказала Кэтрин. — Уж не знаю, что нужно было сделать, чтобы ты проспал до самого вечера как убитый. Поблагодари ее хотя бы за это.

— Спасибо, что сходила со мной поплавать, — сказал Дэвид Марите.

— О, так вы плавали? — сказала Кэтрин. — Рада это слышать.

— Мы заплыли довольно далеко, — сказала Марита. — И потом отлично пообедали. А ты хорошо пообедала, Кэтрин?

— Наверное. Не помню.

— А где ты обедала? — мягко спросила Марита.

— В Сен-Рафаэле. Помню, что заезжала туда, но не помню, обедала я там или нет. Ведь я была одна, так зачем это помнить? Нет, я точно там пообедала. Во всяком случае, собиралась.

— А как ты доехала? Сегодня такой чудесный прохладный день.

— Не помню. Я не обратила внимания. Я думала о книге, как все устроить. Не понимаю, почему Дэвид так остро отреагировал на мое желание внести хоть какой-то порядок в нашу жизнь? Мы ведем такой беспорядочный образ жизни, что мне вдруг стало стыдно за нас.

— Бедняжка Кэтрин, — сказала Марита. — Но теперь, когда ты все распланировала, тебе, должно быть, легче?

— Да, и у меня было прекрасное настроение, когда я пришла. Я знала, что сумела сделать вас обоих счастливыми и так практично все устроила, а Дэвид ведет себя так, словно я идиотка или прокаженная. Но что же делать, если я практична и благоразумна?

— Я знаю, чертенок, — сказал Дэвид. — Просто мне не хотелось вносить путаницу в работу.

— Но ты сам все и запутал, — возразила Кэтрин. — Разве ты не видишь? Ты мечешься туда-сюда, от одного рассказа к другому вместо того, чтобы последовательно заниматься описанием нашего путешествия, которое для всех нас так много значит. У тебя так хорошо получалось, а ты взял и на самом интересном месте все бросил. Кто-то должен был тебе сказать, что твои рассказы — всего лишь повод для того, чтобы уклониться от выполнения своего долга.

Марита опять посмотрела на него, Дэвид понял ее взгляд и сказал:

— Мне нужно привести себя в порядок. Ты пока расскажи о своих планах Марите, я скоро вернусь.

— У нас есть и другие темы для разговоров, — сказала Кэтрин. — Прости, если я говорила с вами слишком резко. На самом деле я очень счастлива за вас.

Стоя под душем и одеваясь, Дэвид прокручивал в голове разговор с Кэтрин. Вечер был прохладный, и он надел свежевыстиранную рыбацкую блузу.

Марита сидела в баре и листала «Vogue».

— Кэтрин ушла к тебе в кабинет, — сказала она.

— Как она?

— Откуда мне знать, Дэвид? Она теперь великий издатель. С сексом покончено. Он ее больше не интересует. Говорит, это были детские игры. Теперь она сама не понимает, как это могло ее интересовать. Правда, она сказала, что, возможно, когда-нибудь заведет роман с другой женщиной. О другой женщине она распространялась довольно долго.

— Господи, могли я когда-то представить, что все так закончится?

— Не терзай себя. Как бы там ни было, я тебя люблю, и завтра ты снова будешь писать.

Вошла Кэтрин.

— Вы прекрасно выглядите: мне есть чем гордиться. У меня такое чувство, словно вы — мое творение. Он был сегодня на высоте, Марита?

— Мы хорошо пообедали, — сказала Марита. — Пожалуйста, Кэтрин, оставь этот тон.

— О, я знаю, он прекрасный любовник, — сказала Кэтрин. — Здесь он всегда на высоте. У него это получается не хуже, чем готовить мартини, плавать, кататься на лыжах или управлять самолетом. Сама я не видела, но, судя по отзывам, летчик он превосходный. Наверное, это похоже на акробатику и, вероятно, так же скучно. Хотя... нет, не знаю, не спрашивала.

— Как мило, что ты позволила нам провести этот день вместе, — сказала Марита.

— Вы можете провести вместе всю оставшуюся жизнь. Если не осточертеете друг другу. Вы оба мне больше не нужны.

Дэвид смотрел на нее в зеркало. Она выглядела спокойной, красивой и абсолютно нормальной. Он заметил печальный взгляд Мариты, обращенный на Кэтрин.

— Однако мне приятно общаться с вами, и я бы послушала, что вы скажете, если вы, конечно, соблаговолите открыть рот.

— Как поживаешь? — сказал Дэвид.

— Отличная попытка поддержать беседу. Поживаю очень хорошо.

— Есть еще какие-то планы?

Ему казалось, что он кричит вслед уходящему кораблю.

— Только те, о которых я рассказала. У меня теперь и так по горло работы.

— А что за чушь ты болтала про другую женщину?

Марита толкнула его под столом, и он наступил ей на ногу.

— Это не чушь. Я хочу завести себе новую подружку, чтобы понять, не упустила ли я чего-нибудь. Такое вполне возможно.

— Время от времени все ошибаются, — сказал Дэвид, и Марита снова толкнула его.

— Я хочу убедиться во всем на собственном опыте, — сказала Кэтрин. — Теперь я достаточно искушена, чтобы сделать правильные выводы. Можешь не бояться за свою темноволосую девушку. Она совершенно не в моем вкусе. Это твоя девушка. Это то, что тебе надо, но меня увольте. Любовь уличного мальчишки меня не привлекает.

— Ну что ж, пусть я уличный мальчишка... — начала Марита.

— Я могла бы назвать это иначе, но решила держаться в рамках приличий.

— И все же я в большей степени женщина, чем ты, Кэтрин.

— Ну-ну. Продемонстрируй Дэвиду свои «мальчишеские» штучки. Ему понравится.

— Дэвид знает меня как женщину.

— Чудесно, — сказала Кэтрин. — Рада, что вы наконец обрели дар речи. Беседовать все же приятнее, чем молчать.

— В тебе вообще нет ничего женского, — сказала Марита.

— Ну и что? Я знаю это и много раз пыталась объяснить это Дэвиду. Разве нет, Дэвид?

Дэвид посмотрел на нее и промолчал.

— Я говорила тебе об этом, Дэвид?

— Да.

— Я говорила ему об этом, и в Мадриде я вывернулась наизнанку, чтобы быть девушкой, — кстати, это меня и доконало. Теперь со мной покончено. Вы нормальные юноша и девушка, вам не нужно меняться и ломать себя, а я другая. Я вообще уже ничто. Единственное, чего я хочу, — это чтобы вы с Дэвидом были счастливы. Все остальное не имеет значения.

— Я знаю и стараюсь объяснить это Дэвиду, — сказала Марита.

— Хорошо. Я, в свою очередь, избавляю тебя от всяких обязательств по отношению ко мне. Никто никому ничем не обязан. Так что имей это в виду. Я прошу тебя только об одном: будь счастлива и сделай счастливым Дэвида. Ты можешь, а я нет и хорошо понимаю это.

— Ты прекрасная девушка, Кэтрин, — сказала Марита.

— Я вечно проигрываю еще до того, как игра началась.

— Неправда, — сказала Марита. — Это я такая. Я была такой глупой и так ужасно себя вела.

— Ты никогда не была глупой. И всегда говорила только правду. Ладно, давай оставим этот разговор и будем просто подругами. Это возможно?

— Я с радостью, если ты сама считаешь это возможным.

— Я хочу этого. И не нужно разыгрывать трагедию. Ты, Дэвид, можешь не торопиться с книгой: пиши в своем темпе. Ты же знаешь, я хочу только одного — чтобы ты писал как можно лучше. Собственно, с этого мы и начали разговор. Теперь я уже ни на чем не настаиваю.