«Морнинг пост» только что перестала выходить.

Ах, Филип, как с тобой трудно. Мне хотелось, чтоб у нас была такая счастливая жизнь. Разве ты не хочешь иметь детей? Они будут играть в Люксембургском саду, и гонять обруч и пускать кораблики.

И ты будешь им показывать карту. Или нет: лучше даже глобус. «Видите, детки»; мальчика мы назовем Дерек, это самое безобразное имя, какое я только знаю. Ты скажешь: «Видишь, Дерек? Вот это Вампу. Следи за моим пальцем, и я покажу тебе, где теперь папочка». А Дерек скажет: «Да, мамочка. А я когда-нибудь видел папочку?»

Нет, нет. Вовсе так не будет. Просто мы будем жить в каком-нибудь красивом уголке, и ты будешь писать.

Что?

Что угодно. Романы и статьи, а может быть, книгу об этой войне.

Приятная будет книга. Особенно если издать ее с иллюстрациями.

Или ты бы мог подучиться и написать книгу о политике. Я слышала, что книги о политике всегда нарасхват.

(звонит). Не сомневаюсь.

Или ты бы мог подучиться и написать книгу о диалектике. Всякая новая книга о диалектике отлично расходится.

Неужели?

Но, Филип, милый, ты должен прежде всего еще здесь найти какое-нибудь приличное занятие и бросить это невозможное, бессмысленное времяпрепровождение.

Я где-то читал, но до сих пор не имел случая проверить: скажи, правда ли, что, когда американке понравится мужчина, она прежде всего заставляет его от чего-нибудь отказаться? От привычки пить виски, или курить виргинский табак, или носить гетры, или охотиться, или еще что-нибудь.

Нет, Филип. Дело просто в том, что ты — очень серьезная проблема для любой женщины.

Надеюсь.

И я вовсе не хочу, чтобы ты от чего-нибудь отказывался. Напротив, я хочу, чтоб ты за что-нибудь взялся.

Хорошо. (Целует ее.) Я так и сделаю. Ну, а теперь завтракай. Я пойду к себе, мне нужно позвонить по телефону.

Филип, не уходи…

Я сейчас же вернусь, милая. И буду страшно серьезным.

Ты знаешь, что ты сказал?

Конечно.

(очень радостно). Ты сказал — милая.

Я знал, что это заразительно, но не думал, что до такой степени. Прости, дорогая.

Дорогая — тоже неплохое слово.

Ну тогда до свидания, — мм — любимая.

Любимая, — ах ты, милый!

До свидания, товарищ.

Товарищ? А раньше ты сказал «милая».

Товарищ — хорошее слово. Пожалуй, не следует швыряться им по-пустому, — беру его обратно.

(восторженно). О Филип! ты начинаешь политически развиваться.

Упаси бог — черт, — все равно кто, но упаси.

Не богохульствуй. Это приносит несчастье.

(торопливо и довольно мрачно). До свидания, милая — дорогая — любимая.

Ты больше не называешь меня «товарищ»?

(выходя). Нет. Я, видишь ли, начинаю политически развиваться. (Выходит в соседнюю комнату.)

(звонком вызывает Петру. Говорит, удобно откинувшись на подушки). Ах, Петра, какой он живой, и какой — кипучий, что ли, и какой веселый. Но он ничего не хочет делать. Он считается корреспондентом какой-то дурацкой лондонской газеты, но в цензуре говорят, что он за все время послал ровно две с половиной телеграммы. С ним как-то легче дышится после Престона с его вечными разговорами о жене и детях. Вот пусть и убирается к своей жене и детям, раз они ему так нравятся. Держу пари, что он этого не сделает. Знаем мы эти мужские разговоры о жене и детях во время войны. Удобное начало, чтобы лечь с женщиной в постель, а потом, не успеешь прийти в себя, как тебя сразу огорошат теми же разговорами. Вот именно огорошат. Не знаю, как это я вообще так долго терпела Престона. А какой он мрачный — все твердит, что город вот-вот должен пасть, и вечно смотрит на карту. Вечно смотреть на карту — одна из самых отвратительных привычек, какие только могут быть у мужчины. Правда, Петра?

Я не понимаю, сеньорита.

Ах, Петра, хотелось бы мне знать, что он сейчас делает.

Ничего хорошего.

Петра, не говорите так. Вы — пораженка, Петра.

Сеньорита, я не разбираюсь в политике. Я знаю только свою работу.

Ну, хорошо, вы можете идти. Я, пожалуй, посплю еще немножко. Мне сегодня так хороню и так хочется спать.

Отдыхайте на здоровье, сеньорита. (Выходит и затворяет за собой дверь.)

В соседней комнате телефонный звонок. Филип снимает трубку.

Да. Хорошо. Пусть идет сюда.

Стук в дверь, и на пороге появляется боец в форме Интернациональной бригады. Он отдает честь поднятым кулаком. Это смуглый, красивый юноша лет двадцати трех.

Salud, товарищ. Входите.

Я прислан к вам из бригады. Мне сказали явиться в номер сто тринадцатый.